Рассказы из прожитой жизни. Призрак далекого прошлого

Райский» уголок на краю земли

Часть, куда он летел, считалась ссыльной. В прямом смысле этого слова. В советское время сюда направляли обычно проштрафившихся. Немолодые офицеры, уже имевшие за плечами два десятка лет выслуги и молокососы, недавно окончившие училище, должны были составить компост, многослойный и слегка перепревший, в котором одни искупали вину, другие набирались жизненного опыта, учась не повторять чужих ошибок. Лучшего места, чем послать их за тридевять земель, не путать с тридевятым царством, было не найти.

Внизу, насколько можно было рассмотреть в окошко иллюминатора, то синело, покрываясь рябью волн, то окрашивалось сочной молодой зеленью, схожей с такой же, покрытой тиной в тихой заросли реки, безбрежная гладь Каспия.

— Отсюда хорошо видны все перепады морских глубин, не то что, когда идешь на баркасе, порой наугад снасти забрасываешь, — капитан, сидевший рядом с ним, потер загрубевшие, в многочисленных, уже заживших порезах руки, выдававшие закостенелого рыбака, а в этих местах и браконьера.

Расположенная на мысе Буруншук, оконечности полуострова Бузачи, воинская часть выполняла задачи морского полигона, буквально несколько километров, отделявших ее от прибрежной полосы, той самой, за которой не убежать и не скрыться. Шли по курсу, оставляя в стороне Форт-Шевченко, такой же измерительный пункт, отличавшийся тем, что помимо общих задач, имел еще одно немаловажное для начальства предназначение. Сверху можно было разглядеть командирский домик, примостившийся на скалистом берегу и даже по внешним очертаниям выглядевший гостеприимно.  В летнее время он не пустовал.

— Уже скоро, стараясь перекричать шум мотора, предупредил его сосед. Смотри внимательно, сейчас увидишь шестое авианосное соединение США.

Примерно такого же, как и он возраста старлей, коротавший на откидных лавках время за игрой в карты вместе с немолодым, изъеденным морщинами прапорщиком, улыбнулись.

— Откуда взяться в закрытых водах Советского Союза ударной группировке нашего вероятного противника, — не скрывая удивления, он прислонился к вибрирующему округлому окну. Действительно, через несколько минут сквозь мутное оргстекло иллюминатора можно было различить очертания кораблей. Военно-транспортный Ан-26 или «Аннушка», как между собой называли его пилоты, — рабочая лошадка, всех воздушных перевозок трассово-измерительного комплекса, растянувшегося на тысячи километров, сделал очередной разворот и начал снижение.

«Энтерпрайз», а это «Нимиц»- кивнул капитан, краем глаза наблюдая за реакцией попутчика. Глиссада, по которой заходил на посадку самолет, точно совпадала с боевым строем кораблей. Но вместо, хотя бы, чего-то похожего на военные корабли он увидел ржавые остовы танкеров и сухогрузов, на продырявленном борту одного из них сохранилась надпись «Фиолетов». В самом деле, а чего он ожидал? Явно же было, что это какой-то подвох. Какой черт мог их сюда занести. Не выдавая обиды, он отвернулся.

— Ты чего, камарада,- видимо испаноязычное «товарищ» показалось капитану, со школьной скамьи знакомого с «испанской грустью» Михаила Светлова, наиболее подходящим, чтобы как-то сгладить возникшую неловкость. Не видишь, что ли, это мишени, искорёженные, но еще пригодные, для имитации надстройки корабля противника, а уж нашим ракетам без разницы, в какую кучу металла бить, главное, чтобы без промаха. Спецы сообразят.

Он не относился к числу таких спецов, ставя себя в один ряд с рядовыми полигонщиками, но в уникальном летном эксперименте, который планировалось провести на морском полигоне, требовались знания каждого. А, иначе, зачем его сюда командировали.

Самолет коснулся грунтовки, игриво, по — козлиному подпрыгнул, оставляя после себя плотную песчаную завесу и пробежав еще несколько десятков метров замер, поджидая, когда одиноко стоявшие в стороне уазик и грузовик тронутся в их сторону. Сбежав по рампе грузового отсека, он сразу ощутил дикую и необжитую инопланетность этих мест, когда ничто уже не связывает с прошлой жизнью, и ты остаешься один на один в затерянном и далеком от цивилизации мире. Волны раскаленного воздуха накатывались как морской прибой, точнее так дышала разогретая до красна духовка, обдавая новой порцией свежеиспеченного жара. Он оглянулся по сторонам. Пустынная равнина, какой и должна быть по всем географическим признакам, расстилалась от края и до края, так что куда не глянь, там, где она сливалась с горизонтом, маячили едва уловимые очертания миражей. Пахло чем-то знакомым, вроде полыни, только было в этой горечи частица соленого привкуса.

Чувство растерянности, охватившее его, дробилось и крошилось под звуки металла, о который царапались сгружаемые ящики с консервами, глухой стук мешков с картошкой и переговоры прапорщика-толкача ответственного за доставку груза с прибывшим из части офицером, несущего в обеих руках, как дорогую реликвию, опечатанные канистры со спиртом.

— Приветствую любителей курортного отдыха, — обернувшись, он увидел майора, на умиротворенном, загорелом лице которого, читались откровения пророка, ниспосланного проводить его в землю обетованную, но вместо этого, самого блуждающего уже много лет.

— Заместитель командира и по совместительству начальник штаба майор Титивец. Давай в уазик. Покажу тебе, наши БузСочи. Заметив недоумение, пояснил. Нашлись тут у нас остряки. Так и шутим.

Полигонное хозяйство находилось в нескольких километрах от утрамбованной, песчаной полосы, служащей единственной и доступной площадкой, для взлета и посадки самолета. Поэтому, дожидаться, когда Ан-26 помашет им крыльями, не стали и запрыгнув в «газон» помчались в расположение части.

Видимо этот день таким и должен быть. Впечатления, будто склеенные из разных кусочков пленки, которые киномеханик тайком монтирует для «домашнего» просмотра, чередовались хаотично и беспорядочно. Сначала авианосное соединение, в приближении оказавшееся мишенями, теперь воинская часть, в отдаленном представлении похожая на заброшенную погранзаставу из кинофильма про басмачей. И это, было еще не все. Заехав на территорию, он услышал, как майор произнес: «Ну, вот, приехали. Лагпункт, бывший лагерь для политзаключённых, а теперь важная точка на карте трассово-измерительного комплекса».

Те, первые эмоции остались на аэродроме. Теперь уже ничего не должно его смущать. Часть, как часть. Несколько финских домиков для офицерского состава, казарма, столовая, штаб и клуб стояли невдалеке друг от друга. Забора, того самого, которым когда-то была ограждена зона, за исключением автопарка, не было. Из технических средств в отдалении были установлены станция единого времени (СЕВ), входящая в средства объективного контроля и радиолокационная станция КАМА. В башне, похожей на обсерваторию с куполом, открытое забрало которой было обращено в сторону моря, размещался кинотеодолит КТ-50.

-Давай дуй в штаб, доложи о прибытии, а то у нас командир чересчур, того, дотошный, выходит из себя, по любому поводу, — подсказал ему Титивец. Этому было свое объяснение. Чуть позже он узнал, что Кузьменчук совсем недавно назначен на должность и обстоятельства эти, долго обсуждали сослуживцы. Никак не найдя себе применения в штабе, он лично упросил начальника управления назначить его на эту должность. — Он же чудак, — воскликнули вокруг. — Да, может быть. Вот я и хочу посмотреть, как чудак командует частью — невозмутимо отвечал генерал. Возможно, это стало пересказом анекдота, но вскоре он смог убедиться в справедливости некоторых суждений.

Несложный диалог начальника и подчиненного заключался в обоюдном стремлении к взаиморасположению. Невысокий, можно сказать коротышка, с редкими слипшимися волосами, зачесанными так, чтобы скрыть проплешины на голове, говорил торопливо, будто стараясь переубедить стоявшего перед ним навытяжку молодого офицера.

-Должен понимать куда попал. У нас тут впереди учения грандиозного масштаба. Таких полигонов на всю страну раз и обчелся. Готовимся принять инспектора из Главного штаба ВВС и ответственного руководителя из нашего управления. Так что задача подготовить мишенную обстановку, чтобы не просто сымэтэровать морские хруппировки противника, но и воссоздать реальную картину предстоящего театра военных действий. На слове сымитировать он сделал особый акцент.

Его не смущала выгоревшая на солнце рубашка и такие же обесцвеченные майорские погоны Кузьменчука. Здесь было все по-другому. Он уже находился в другом измерении жизни, когда считавшееся главным, уходит на второй план, и ты уже думаешь не о том, как «отутюжить» шнурки на ботинках, а как постирать мокрое от пота белье и починить сгоревший вентилятор. Тональность голоса командира части изменилась, и теперь в нем звучали нотки озабоченности.

— Чтобы ты уразумел. Латать дыры на мишенях-сухогрузах поручено морякам из Баутино — это военно-морская база Каспийской флотилии. Несколько дней назад они на ремонтно-восстановительном судне пришвартовались к танкеру «Балаханы» и застряли там. Ждут, когда стихнет шторм. Вот, только что, по рации сигнализировали о нехватке продовольствия. Наверное, икрой зажрались, хлеба им подавай, — неожиданно хохотнул Кузьменчук. Ты и пойдешь на выручку.

-Ну, как наш Юрий Гагарин, — с улыбкой спросил его Титивец, когда он направился к своему домику.

— Иду на выручку морякам, — ответил он кратко. Ничего не сказав, Титивец покачал головой. Отправлять на помощь морякам только что прибывшего в часть офицера выглядело логичным, чего ему бестолку шататься по территории, за исключением того, что идти по морю предстояло на видавшей виды амфибии.

-А, Гагарин, почему? – теперь, он не удержался от вопроса.

-Спирт привезли, баки заправлены, ждем команды на взлет, — махнул рукой Титивец.

Казалось вечер, обычный спутник романтиков, должен внести свои ощущения в размышления и сознание людей. Выйдя из комнаты, он тоже на это надеялся. Где­-то вдали, на слипающемся от сна горизонте, зажглись факела нефтяных скважин, чем-то напоминающие призрачные огни большого города. Еще обратил внимание на небо, такое же, как дома, усеянное пригоршней звезд. Окончательно расслабиться мешали мысли

об обещанных скорпионах и фалангах, обитателей этих мест, и доносившаяся из окна соседнего домика шумная беседа.

— Юра, Юра, — кричу я, держи крен, — голос был знаком. Таким, только с повелительными нотками, рассказывал ему о предстоящем учении Кузьменчук. Теперь он звучал протяжно, с трудом передавая внутреннее возбуждение.

-Вижу, что не вытягивает, принимаю решение — катапультируюсь.

-А, кто Юра, то? Судя по громкому смеху, компания уже много раз слышала эту историю, весело подыгрывая рассказчику.

-Как, кто? «Юра Гагарин», —невнятно произнес Кузьменчук.

— Знаете, каким он парнем был, — попытка исполнить песню оборвалась протяжным вздохом. Затем послышался звук разбитой стеклянной посуды, указывая на потерю «пилотом» ориентации в пространстве. Занимавший в управлении долгое время должность внештатного пожарника, Кузьменчук оказался не готов к серьезным перегрузкам. Катапультировали его уже принудительно.

— А, что, командир так часто летает?

Вопрос напрашивался сам собою, поэтому он решил задать его вышедшему покурить офицеру.

— В исключительных случаях, когда хочет рассказать историю, как в спарке с Гагариным летал.

-На самом деле?

-Да. Во сне.

Ему еще предстояло много чего узнать, но и этих, ярких впечатлений, вполне хватило за первый день его пребывания в этом «райском» уголке земли, в шутку названном БузСочи.

                                                                                                              Человек-амфибия

Его сосед по комнате Александр Иванович был немногословен. Маска многозначительности сочеталась с глубокомысленой задумчивостью, в которой угадывались черты философа, страдальца, что порой одно и то же, и пережившего внутреннюю драму человека. К сорока годам Лунин был разжалован, восстановлен в звании и снова отправлен на дальние рубежи испытательного полигона. Чувство справедливости требовало эмоционального выхода и он, как подобает мыслителю, расхаживал с зажжённой сигаретой, вставленной в самодельный мундштук, рассуждая о сути бытия.

— Человек с такой биографией, как у меня, в революцию мог полками командовать. Да, что там полками, дивизией. Меня, как Троцкого два раза из партии исключали и ссылали. Он замолчал.

Оказаться в компании с такой незаурядной личностью для любого человека интересно, тем более, когда ты сосед. Смущало одно обстоятельство. Внешность Лунина, только со шрамом на лбу, скорее напоминала Скорцени, чем Демона революции. И Троцкого исключали из партии один раз.

Ему хватило вчерашней встречи с одним прототипом, чтобы сегодня снова услышать историю ссыльного «политэмигранта», впрочем, она была больше похожа на правду. Свой срок здесь действительно отбывали, и узнать об этом, конечно, хотелось больше.

Утро началось как обычно с построения перед штабом части и постановки задач. Без лишнего напоминания он направился в автопарк, где уже тарахтела, взрывая воздух парами бензина нечто похожее на катер, только на гусеничном ходу. Не обращая внимания, боец в замасленной техничке, как обычный автомобилист копался в двигателе этого странного на вид вездехода. Подойдя ближе, он представил, каким образом им придется добираться до танкеров.

— И что оно поедет?

— Еще и поплывет — в голосе солдата звучала абсолютная уверенность.

— Амфибия есть, а я, значит, буду человек в амфибии – он похлопал по выцветшему корпусу вездехода.

— Извините, товарищ старший лейтенант, не знаю, кто вы сейчас, но там, куда мы идем, водятся не только амфибии, но и лабиринтодонты, стегоцефалы и даже земноводные охотники за икрообразными.

Эрудит, черт возьми. Ему сразу понравился этот парень. Перебравшись в открытый кузов, он занял кресло рядом с водителем. — Ну, что? Двигаем.

Через несколько минут солдат, представившийся Алексеем, переключил рычаг коробки передач и вездеход дернулся, заскрежетал гусеницами, подминая под себя многослойный пласт песка.

Их провожали десятки людей, дети махали флажками, а женщины смахивали слезу со щеки и только лица застывших с автоматами военных были непроницаемы. Ничего этого, конечно, не было. Но так хотелось, хоть на секунду почувствовать себя героем. Амфибия медленно выехала из ворот автопарка. Остановившись возле пекарни, откуда аппетитный, густой запах свежей выпечки смешался с другим, идущим от канистр с топливом, подождали, пока дежурный забросил два мешка с хлебом в кузов машины.

Несмотря на трёхметровый песчаный откос, накатанная к берегу моря дорога говорила о том, что пользовались ей часто и по разным поводам. С виду неуклюжий водоплавающий автомобиль держался уверенно, с ходу преодолевая препятствия и с хрустом подминая под себя все, что попадалось на пути. Водитель жал на газ и всякий раз, когда бронеавтомобиль налетал на препятствия, приходилось подскакивать и утирать ушибленные места. Минут через двадцать, они были возле береговой полосы. Отсюда был виден, не только «летучий голландец», но и пришвартовавшееся к нему ремонтное судно.

— Когда подойдем, словечки наши сухопутные меняем на привычные морякам. Не любят флотские этого.

— Ты-то откуда знаешь?

Да, не впервой, ходить под парусами, — белые зубы на чумазом лице водителя означали улыбку. Разбираться, как и откуда что взялось, он не стал и просто скомандовал: «Отдать швартовые, капитан Врунгель».

Амфибия с ходу плюхнулась в воду. Чуда хождения по морю не случилось. Машина продолжала взбивать песок, оставляя после себя коричневую взвесь.

— Меляк, — отреагировал Алексей. Еще метров сто, вот так грести будем. Наконец заработали винты, амфибию качнуло и сразу стало, как- то не по себе. Идти по морю, пусть при небольшом волнении, на такой вот посудине, дело рисковое. Раз уж моряки тут застряли. Чем дальше от берега, тем сильнее била волна в борта. Соленые брызги мелким каплями стекали по лицу, придавая особый вкус морских водорослей и горечи во рту.

Интересно, подумал он, война англичан с Аргентиной за Фолклендские острова решалась на море и в воздухе. О событиях много писали наши газеты. Результативность обеспечила авиация, которая базировалась на авианосцах. И морской десант, высадившийся на острова, также действовал под прикрытием авианосной ударной группы. Вот только избежать потерь англичанам не удалось. Ракета «Экзосет», о которой сразу заговорили специалисты по всему миру, потопила британский эсминец «Шеффилд». Становится понятно, с какой целью уже наши ракеты выбирают корабли вероятного противника.

Ветер крепчает, — он старался перекричать шум двигателя, показывая солдату на поднявшуюся волну.

— Здесь это случается часто, — невозмутимо ответил Алексей. Такой у него характер. Может за день несколько раз поменять настроение. Было понятно, что речь идет о Каспии. Несмотря на свой внушительный вид, амфибия стала зарываться в гребни волн, то клюя носом, то задирая его вверх. До первого, стоявшего ближе к берегу сухогруза оставалось совсем немного, когда двигатель принялся фальшиво подвывать, давая понять, что измотан этой нервной работой.

-Погоди, не дребезжи, успокаивал его водитель, еще чуть-чуть, дотянем, а там, я тебе по-дружески дам передохнуть.

Корабль, издалека казавшийся обыкновенной баржей, которых немало ходит по Волге, приближаясь, все увеличивался в размерах, застилая собой просвет неба.  Огромная, развороченная дыра ниже ватерлинии корпуса показалась спасением. Словно металлическая черепаха, работающая невидимыми плавниками, амфибия почти бесшумно «заплыла» в чрево гигантского чудовища. Для него, это был один из тех, пиратских судов острова погибших кораблей, о которых читал в детстве. Не хватало только самих морских волков.

-Разрази меня гром, тридцать три несчастья на мою голову, не удержавшись, закричал он, — тут же услышав в ответ басовитое: «Разрази, разрази меня гром, несчастье, несчастье на мою голову». Эхо словно предупреждало о невидимой границе, за которой их может поджидать опасность. Внутри было мрачно, тревожно и одновременно интересно, любопытно почувствовать себя исследователем, авантюристом, кем угодно, главное, чтобы это было сопряжено с той долей риска, которая непременно присутствует в увлекательных приключениях. Он еще раз громко крикнул: «Свистать всех наверх. Тысяча чертей и бочка рома на всю команду, охо-охо».

-Охо-охо-хо-хо, — послышался, чей-то громкий хохот, но это уже было не эхо, а совсем другой, раскатистый, много раз повторяющийся рык дьявола, заманивший грешников в преисподнюю.

Алексей вздрогнул и повернулся к нему. — Что это, товарищ старший лейтенант? Еще недавняя самоуверенность, которую напускают на себя «дембеля» мигом улетучилась.

-Что-что, разбойники, чувствуешь, смертью запахло. Ему ничего не оставалось кроме черного юмора, но от этого, самому стало жутковато. Сквозняк, разгуливавший внутри опустевшего корпуса сухогруза, донес откуда — то запах несвежей рыбы и водорослей. До моряков, стоявших у соседнего сухогруза, было метров двести и отсюда до них точно не докричаться. Значит, выпутываться придётся самостоятельно.

-Кто здесь? — он старался говорить так, чтобы его могли услышать и в то же время, сохраняя спокойствие. В свои двадцать пять лет ему еще не приходилось отвечать головой за жизнь других, и свою он тоже старался не подставлять.

-Кто здесь? — повторил он еще раз.

Оха-ха — снова гоготнул кто-то. Обделался салага, не дрейф.

-Давай причаливай, — послышался другой голос, — за этим выступом, и встанешь. Ржавая перегородка, видимо отделявшая один грузовой отсек от другого, была удобным препятствием, чтобы, не раздумывая дать задний ход.

Водитель оказался предусмотрителен и не стал глушить двигатель, осторожно на малых оборотах принялся выводить амфибию на чистую воду.

— Жми! — Скомандовал он резко и непроизвольно дернулся всем телом, словно желая подтолкнуть неповоротливую машину. Амфибия — это машинообразный симбиоз водоплавающих и земноводных, чудо-юдо двадцатого века, взревела всеми своими мощностями, обдав солеными брызгами и смесью выхлопных паров. Если заходила она внутрь осторожно, то выбиралась уже, натужно дрожа всем корпусом и переваливаясь из стороны в сторону. Несколько минут спустя они снова были на просторе, вдыхая свежий морской воздух и радуясь крепкой волне, бившей в борта плавучего авто.

— Двигаем строго по курсу. Никаких отклонений. А то, в следующий раз, еще с русалками встретимся. А от них так просто не отвяжешься. Увлекут в морское царство. — Шутка понравилась, и солдат весело взмахнул головой. Но, через несколько секунд воскликнул: вижу, вижу, всплывают, эти самые…

-Кто, — от неожиданности, теперь уже вздрогнул он.

-Русалки, смотрите. Вон, ластами загребают.

Совсем рядом, словно серфингисты на гребне волны, вспучившейся пивной пеной, ныряли и снова показывались на поверхности пара молодых нерп, или, как их тут по привычке местные называли, тюленей.

Теперь уже он рассмеялся, — не боись, эти не утащат. У них свои забавы и в случае чего, нам только польза будет. Царь морской рассердится, когда узнает, что за люд прячется в этом пристанище и ворует его богатства.

По сравнению с кораблями-мишенями ремонтно-восстановительное судно, стоявшее рядом, не казалось таким огромным, соблюдая пропорции обыкновенного речного работяги, привыкшего к замасленной спецовке и набору необходимых инструментов. По приветствию моряков, сразу было видно, что их ждали, причем с нетерпением и даже уже готовы были выслать шлюпку, заметив неожиданный поворот в сторону сухогруза.

Что это вы бродяги, забрели не туда, — протягивая руку крепкого телосложения парень, в выгоревшей тельняшке, каким он и воображал моряков, представился: мичман Полуботько Иван Петрович.

— Старший лейтенант… — не успел он сказать, как сверху, могло показаться, что прямо над ним склонился чревовещатель, раздался чей-то зычный голос: «Давай разгружай тару, жрать охота». Дальнейший разговор продолжился в каюте капитана, небольшом палубном отсеке, приспособленном для отдыха, когда вся вахтенная смена собирается вместе. Пощипывая густые брови, под которыми хитро поблескивали глаза бывалого человека, родившегося на Кавказе, Карен не стал ни о чем его переспрашивать, объяснив на понятном морском жаргоне: «Бракаши там. Зашхерились бакланы, когда нас увидели. Вот, уже трое суток кумекают, как оттуда выбраться. А тут вы салаги, попутали, они и решили слегка подхарчиться. Ха-ха».

Слово салаги», в отличие от прозвучавшего ранее, внутри притопленного корабля, прозвучало более обидно, но гостеприимный хозяин уже доставал стаканы и быстро намазав на кусок белого, отрезанного от буханки только что привезенного и еще не утратившего запах родной печи хлеба, огромный пласт черной паюсной икры, провозгласил: — Как у нас на флоте говорят: «За смелость и отвагу, доблесть и честь!» После третьего тоста, он где-то в глубине души почувствовал себя мореплавателем в первом поколении, заметив, что моряками не рождаются, ими становятся, а они с Алексеем уже прошли сегодня первую милю.

В обратный путь их провожал весь доблестный состав ремонтно-восстановительного судна во главе с капитаном Кареном Бертрольдовичем и боцманом Полуботько, чуть позже присоседившимся к их компании, и оттого уверено, в отличие от них, сохранявшим равновесие. В руке у него была литровая, закрытая металлической крышкой, банка черной паюсной икры.

— Спасибо парни, поставленную задачу вы выполнили, от имени команды благодарю за службу! — придерживая съезжающую от порыва ветра видавшую вида, потрепанную фуражку, капитан отдал воинскую честь. В этом не было символики, позерства или хмельной бравады. Все, кто находился с капитаном рядом, и они уже готовые вот-вот отплыть, прекрасно понимали, что так и должно быть, иначе ради чего они здесь.

                                                                                               Коррида по мангышлакски

Призрак далекого прошлого по — прежнему витал над частью. Несмотря на то, что он провел здесь уже больше недели, его не покидало ощущение чего-то неразгаданного, забытого, о котором никто не хотел вспоминать или даже упоминать. Все давно уже привыкли к монотонности здешней жизни, однообразной, скучной, обычной для удаленных от цивилизации гарнизонов и описанных во многих литературных произведениях, когда время перетекает из состояния полуденного сна в ожидание безмятежных сумерек.

Позвякивание умывальника, того самого мойдадыровского, из детства, каждое утро извещало о начале дня, приглашая жильцов домика, в котором его разместили, занять очередь. Чуть раньше из дизельной начинал доноситься шум, а значит, наконец — то можно включить вентилятор, послушать «Маяк» и закипятить в стакане воды, чтобы еще до завтрака в офицерской столовой, как выражался Александр Иванович, взбодрить себя рюмкой кофе. Духота, скопившаяся за ночь, уходила, на смену ей расползался зной, и офицеры старались быстрее разойтись по своим объектам, чтобы уединиться в кунге РЛС, служебном помещении или в боксе автопарка.

В части появлялись все новые люди. Чем ближе к большим учениям, тем чаще стали прилетать военно-транспортные самолеты. Разгружали оборудование, спецтехнику и продукты для столовой. После эпопеи с доставкой хлеба морякам и легенды, которую уже успел сочинить Алексей, отведя ему в ней немаловажную роль, он почувствовал к себе более пристальное внимание.

-Не герой — размышлял он, но, и не трус. В ситуации, в которой они оказались, требовалась выдержка и решительность. Получается, что проверку прошел, а что там могло произойти, кто знает. И в части, он тоже уже, как свой, значит, пора узнать больше о тайне, которая закопана в землянках Прорвлага. Ему и в мыслях, там дома, на большой земле, не приходило, что может оказаться на месте бывшего лагеря политзаключенных. Да, еще в училище, случайно, а как еще иначе, когда «Роман — газета», в которой была напечатана повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» была изъята, удалось заполучить экземпляр и прочитать ее. Долгое время находился под впечатлением.

Казалось невероятным нахождение в лагере людей известных, обласканных властью, а затем растоптанных в грязь, несмотря на звания, и заслуги перед страной. Были там отпетые уголовники, уркаганы и шпана разного рода, все вместе отбывали срок, вперемежку и представить каково с ними было находиться политическим, уже само по себе вызывало озноб. Значительно позже наткнулся на строки Анны Ахматовой, пережившей такой же страх и боль унижений:

Нет, и не под чужим небосводом,

И не под защитой чужих крыл,

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Размышляя об этом, спустя столько лет, он оказался на территории одной из бывших зон, затерянной и безымянной, как и в далекие пятидесятые. Вокруг пустыня, часть берега омывает Каспий, и безнадега пасется, как стадо непуганых сайгаков, обживших эти местах навсегда. Уже зная дорогу, он обошел автопарк и оказался на пустыре. Запах, резкий до тошноты, указывал на стоявший неподалёку кое-как сбитый сарай, откуда доносилось громкое чавканье и самодовольное похрюкивание. Оглядевшись, увидел разбросанный повсюду металлический хлам, ржавые кузовы от автомобилей и горы покрышек, так пригодившихся кому -нибудь на большой земле. Осторожно переступая, чтобы не зацепиться и не наступить на что-нибудь острое он прошел дальше, туда, где виднелись несколько холмиков, почти сравнявшихся с землей. На одном из них стояло подобие короба с пятиконечной звездочкой, один лучик, которой был погнут. Подойдя ближе и наклонившись, хотел прочитать надпись, но пластинка вся проржавела, как и весь незамысловатый, сооруженный кем-то неизвестным, памятник. Странное чувство, такое обычно испытываешь, когда прикасаешься к музейному экспонату, старому, сохранившему печать времени, но здесь это было совсем иное. Получается, он сам стал частью этого времени и теперь должен понять, пережить эти ощущения. Взяв за край звезды, хотел изогнуть ее кверху, чтобы выправить, но, луч обломился. От досады, тут же хотел выругаться. Но вдруг услышал: «Это памятник хозяину зоны».

Откуда-то появившийся у него за спиной человек, оказался заведующим склада, которого он уже видел на утреннем разводе. Смугловатый, с раскосыми глазами и добродушной на вид улыбкой прапорщик Кердянов точно воплощал тип пронырливого хозяйственника, умевшего точно рассчитать недостачу, которую легко списать на естественную убыль. Поэтому и отношение к нему в части было уважительное, когда обращение Саныч, приобретает особый, доверительный смысл.

-Вы, словно из — под земли выросли, — Сан Саныч, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь юноша, я оттуда и появился. Вот землянка, это и есть мой склад.

-Та, самая, в которой жили заключенные?

— Ну, уж не знаю, говорят разное. Приезжал как-то с родственником местный аксакал, совсем древний, но в своем уме. Первым делом пришел сюда, на свалку. Долго стоял так же, как ты, подошел к памятнику, потрогал звезду и что-то тихо пробормотал. А в землянку залазить не захотел. Только промолвил «шошарлык», что значит «страшно» на казахском языке.

Ему самому на мгновенье стало не по себе, но интерес, который с самого появления здесь засел где-то внутри, подзуживал и щекотал нервы. Сделав несколько шагов, приостановился.

-Разрешите, в ваше царство теней?

-Скорее, хранилище консервированных ценностей, — усмехнулся Кердянов.

Несколько утрамбованных за десятилетия ступенек вели вглубь земляной норы, вход в которую прикрывала обитая жестью деревянная дверь.  Открыв увесистый амбарный замок, прапорщик зашел первым и, пошарив по стене, щелкнул выключателем. Подвешенная под потолок лампочка тускло осветила помещение. Не слишком большое, оно, в то же время, могло вместить с десяток человек, если учесть, что об удобствах никто не думал. Зато внутри было прохладно, а значит, и зимой люди могли спрятаться от лютой стужи.

— Вот смотри, изучай, исследуй, — Кердянов махнул рукой.

Как и должно быть, никаких нар и еще чего-то такого, что могло напоминать арестантский быт, он не увидел. На стеллажах стояло несколько ящиков с тушенкой, какие-то коробки, а в углу бидоны — все то, что несколько дней назад сгружалось с борта, на котором он прилетел. Отдельное внимание привлекла деревянная бочка, сняв крышку, он увидел присоленные, похожие на венские вафли, огромные куски осетрины.

Любопытство сменило разочарование. Подойдя к стене, прислонился к песчаной, спрессованной за много лет шершавой поверхности. На ощупь она напоминала панцирь черепахи, такой же волнистый, с расписанными по спине узорами.

— Как вы тут жили, прозябали бедолаги, — вздохнул он. Постояв еще немного, решил посмотреть не оставил ли кто надпись или какой знак на стене. Но ничего не обнаружив еще раз провел рукой, неожиданно нащупав пальцами металлический кругляшек. Отковырнув, не рассматривая, сразу засунул его в брюки.

Наверху, дышалось легко. Так бывает, когда ты спишь и во сне тебя преследуют злые тени, кошмарят кошмарики, или чья-то рука хватает за горло и не хватает воздуха, а просыпаясь, ты чувствуешь себя счастливым, радостным, что это было не наяву и не с тобой. То же самое он испытал сейчас.

-Ну, как? Ощущения, переосмысление прошлого и настоящего всегда настигает тебя, когда думаешь о смерти или о тех, кого она постигла — так думали древние. Еще Эпикур утверждал, что наслаждаться острее каждой секундой верно, но размышления о смерти не должны приводить к страху смерти — самодовольно ухмыльнувшись, Кердянов явно рассчитывал произвести эффект.

Произвел. Чего-чего, а этого он от прапорщика не ожидал. Не всякий завхоз способен процитировать древних греков. Вспомнил фразу Memento mori (помни о смерти) из любимой кинокомедии и улыбнулся. Возможно, здесь каждый становился немного мыслителем. Обстановка располагает.

— Скажу Вам, Сан Саныч, философией людей не накормишь. Не густо у вас на складе. Припасов на всех не хватит.

-Будем охотиться на бизона. Кердянов сказал это вполне серьезно. Завтра все увидишь. Приглашаю.

По дороге в домик, он вытащил находку и очистив, внимательно рассмотрел. Это была металлическая, покрытая тонким слоем ржавчины, выпуклая пуговица, возможно с телогрейки. По краям, четко виднелась надпись «Мосштамп*Москва».

*****

Следующий день встречал его, такими же липкими объятиями. За ночь простынь промокла от пота и воды, которой приходилось смачивать ее, чтобы не одуреть от духоты. Не задерживаясь в комнате, где Александр Иванович раскуривал свой самосад, он вышел из домика. Отсюда, со ступенек отчетливо были видны яркие, оранжевые языки пламени газовых месторождений, словно факелы олимпийцев, укравших огонь у богов и несущих его к людям. Там же, только значительно ближе, он рассмотрел стадо животных. Неторопливо, ведомое вожаком оно двигалось в сторону моря. Даже отсюда было видно, что на бизонов животные не похожи. Тьфу, сплюнул он, да это же коровы. Вот же, прапорщик выдумщик.

Появившийся из штаба Кердянов, сопровождаемый о чем-то шумно разговаривающими людьми шел размеренно, покачивая в такт головой, как и бык Яшка, гордо ведущий свое стадо в ведомую только ему даль. Один из них в руках держал карабин, другой, отмерял последние метры своей жизни, не подозревая, что судьба его, зависимая от иссякших запасов свежемороженой говядины предрешена. Бочка соленой осетрины, была припрятана в подвале каждого домика, как НЗ, но считалась стратегическим запасом и уж тем более, никто из командования прикармливая личный состав, не хотел повторить судьбу броненосца «Князь Потемкин-Таврический». Накормить отварной осетриной они, конечно, могли, но не каждый день и тем более в таких количествах. Оставалось надеяться, что упитанной туши быка Яшки, еще не старого, но уже испытавшего на себе конкуренцию другого, более молодого бугая Жоржика, хватит на весь личный состав, включая прикомандированных. Поэтому отстрел приравнивался к выполнению боевой задачи.

Выйдя за территорию ограждения, группа направилась в сторону стада и остановилась метров за сто до мирно пасущихся бурёнок. Увидев его, прапорщик махнул рукой: присоединяйся. Решив примерить расстояние до цели, он взял у Кердянова карабин и прицелился.

— Вот и давай полигонщик, — голос за спиной демонстрировал командные нотки начальника штаба, — покажи нам меткостность. Последний раз он держал в руках самозарядный карабин Симонова в училище, когда стоял в карауле на посту у Знамени части. Ощущение чего-то в превосходной степени, граничащего с фактором силы, всегда охватывает тебя, когда держишь в руках боевое оружие. Но вот стрелять, это надо еще уметь. Да, когда-то он пытался изобразить пулеметчика с узнаваемым по фильмам о войне ручным ДП-85, штукой тяжелой и неприспособленной, чтобы вот так, держа его в руках, чувствуя отдачу во всем теле, так что ствол ведет из стороны в сторону, навскидку палить по врагам. Как-то попробовал на стрельбах встать в стойку Вивера, удерживая пистолет ТТ двумя руками, получилось по-пижонски, не говоря уже о том, что почти все пули ушли в молоко. И вот новое испытание.

Воинский люд, измаявшийся ежедневным однообразием и скукой, прищуриваясь стрелял «по — македонски», выставляя вперед оттопыренные указательные пальцы обеих рук, воспринимая утилизацию быка, как часть большого зрелища, где загонщик он же ковбой, выходит на поединок с грозным вепрем.

-Давай, уже быстрее, — поторапливали его.

— Навскидку не получится, — лучше лежа или с колена, — советовал присоединившийся к компании техник дежурившего на аэродроме борта.

-Целься ровно под левую лопатку, там, у зверюги слабое место, — услышал он еще чей -то совет.

То, что зверюгой был бык Яшка, никого уже не интересовало. Ему, никогда не стрелявшему по тарелкам на стенде, и только понаслышке знавшему о мишени «бегущий кабан» следовало, из гуманных соображений, завалить «зверюгу» с первого выстрела.

Передернув затвор и дослав патрон в патронник, он встал на колено, прижав приклад карабина к плечу. Поза показалась удобной. Теперь следовало выбрать дистанцию, точно совместить прицел с мушкой и нажать на спусковой крючок. Впереди на линии огня мирно паслось животное, не вепрь, не бизон, а миролюбивый умножитель местного рогатого скота, производитель по имени Яшка.

Солнце, жизнерадостным колобком катилось по накатанной дорожке, выстилая небосвод яркими, световыми потоками, так что хотелось зажмуриться и спрятаться быстрее в тень. Он на мгновенье закрыл глаза, и как уже было, отчетливо представил огромную, нетерпеливо гудящую на все голоса мира толпу, которая спешит занять пока еще свободные места на трибунах. Повсюду валяются афиши, в воздух летят подушки, на которых сидят дамы, и звуки оркестра разносят мелодию пасадобля. Это коррида. Настоящая испанская классика, закипающая страстями как смола в котле, сначала медленно, но по мере того, как повышается температура начинающая бурлить, вскипать и разбрасывать брызги в разные стороны. Все внимание обращено на арену, где матадор в расшитом золотом и серебром камзоле, подобно дирижеру взмахом руки задает ритм и движение танцу смерти, а затем наносит смертельный удар. Все!!!

— Ты, что уснул? Стреляй, давай — голос начальника штаба вывел его из оцепенения. Словно по команде из окна домика, из которого недавно звучал другой голос, похожий на пытавшегося «катапультироваться» Кузьменчука, громогласно понеслось «Тореадор, смелее! Тореадор! Тореадор!». Больше не раздумывая, вдохновленной великой музыкой Бизе, он нажал на спусковой курок.

-Ууууух, — моментально разнеслось и размножилось уже изрядно пополнившейся толпой, собравшейся посмотреть на убойное зрелище. Выстрел оказался точным. Только пуля попала сначала в один в рог, а затем, срикошетив, срезала под основание другой.

Барабанные палочки еще несколько секунд продолжали выбивать в ушах победную дробь. Этого хватило, чтобы бык, в котором текла кровь самых агрессивных представителей этой породы, развернулся в сторону, откуда раздался выстрел и наклонив голову стремительно помчался на оторопевших от неожиданности людей. Оставалось метров тридцать, когда раздался второй выстрел. Каким- то образом, он и не заметил, как винтовка оказалась в руках капитана Пелетнова, того самого, с которым летел на самолете, заядлого рыбака и охотника. Бык, получив пулю в лоб, пропахал головой землю, и, поднимая пыль, завалился на бок.

— Финита ля комедия, — Пелетнов передал карабин Титивцу и с удовлетворением потер руки. — Хоть пожрем теперь по-человечески. А то, осетрина, да икра. Мяса хочется.

По рабочим местам расходились, оживленно обсуждая едва ли не случившееся происшествие. Только прапорщик Кердянов пытался уговорить хоть кого-то помочь загрузить тушу в машину.

-Спасибо, для меня коррида закончилась. Матадор сделал свое дело, матадор может удалиться.

— Не понял, — Кердянов пожал плечами.

— Классику надо читать, эпикуреец, — ничего больше не говоря, он пошел в клуб, решив все же самому перечитать заветы древних греков.

                                                                                                      Нескучная поездка

Колонну из четырех автомобилей КАМАЗ двигавшуюся в сторону части можно было заметить издалека. Пылили они так, что казалось, оставляли после себя огромные клубы смога. От Каламкаса, ближнего до полигона поселка нефтяников и газовиков, было километров двадцать, а чуть в стороне от него находился Каражанбас, с которым связывают большие запасы месторождений углеводородов. Начались разработки не так давно, в начале семидесятых, но за это время бурильщики хорошо продвинулись по территории полуострова, даже поставив под угрозу сезонное проведение специальных работ военными. Обо всем этом он успел узнать от своего соседа Александра Ивановича, когда тот присев на порожек крыльца в глубокой задумчивости рассуждал о смыслах всего происходящего, каким — то образом увязывая свое нахождение здесь с эволюцией мира.

Действительно, если бы сторожила здешних мест Дюйсеке Сулейменов, отнекиваясь и пугая всех шайтанами, которые там обитают, не указал геологам на участок «кипящей» земли, то и не было бы сейчас этих нефтяных вышек, ровной асфальтированной дороги до самого Шевченко и вахтенного поселка, который, несмотря на свою необжитость, являлся для офицеров части хоть каким-то островком цивилизации.

Направлявшиеся к ним КАМАЗы, прикрепленные к стройтресту и иной гражданской организации, были частью сделки, порой неофициальной и расплачиваться за которую приходилось натуральным продуктом, вдоволь водившимся в Каспийском море. Иначе было просто не выжить. В части не было грузовых машин способных совершать марши на большие расстояния. А следовало идти в рейсы за несколько сот километров, чтобы привезти уголь или лес для поддержания хозяйственной деятельности и не замерзнуть зимой. Но сейчас в задачу входило куда большее, чем перевозка грузов. На железнодорожную станцию Шетпе начали прибывать эшелоны с техникой, разгружать и перевозить которую, с учетом того, что в состав средств обеспечения входила станция тропосферной связи, требовалось в режиме повышенной секретности и осторожности.

Распространять секретную информацию в части было некому, поэтому все заранее знали и не скрывали: когда, куда и зачем пойдут грузовики. Уже через день, последовала команда и он, удобно расположившись в кабине КАМАЗА, замыкающего колонну, мог хоть на время почувствовать себя путешественником, отрешенно наблюдая за однообразным и одновременно диким, почти нереальным, фантастическим ландшафтом Мангышлака. Где-то там, на неизведанной планете нашей галактики, в созвездии Кассиопеи или Малой Медведицы, отсюда ее хорошо видно, тоже существует свой маленький, затерянный в пустыне мир. И сидит в обсерватории любознательный гуманоид и следит в телескоп за ними, а заодно посылает сигналы: какого хрена друг и товарищ первого космонавта майор Кузьменчук отправил тебя в такую даль…Неожиданно, он почувствовал, как теряет равновесие и уже сам парит в невесомости.

— Ой! Удар головой обо что-то твердое сразу вывел его из мечтательного состояния, моментально спустив на околоземную орбиту. Вокруг была все та же сюрреалистическая картина. Белые, спрессованные из ракушечника и соли скалистые гряды, выпирали как искрошившиеся клыки древних морских чудовищ, обитавших когда-то в водах Каспия, считавшегося частью мирового океана. Неровным рельефом тянулись они вдоль побережья, прикрывая собой море. С другой стороны, дороги абсолютно голая земля, обманчиво надежная и твердая, а ступишь на нее, проваливаешься в песок.

Это еще хорошо, что мы сейчас едем, а не весной, — водитель, еще не успевший разговориться, но уже испытывавший профессиональную тягу к общению, — решил поведать тайны здешних мест. — Это все Мертвый култук. Как говорят местные — сор, соленое болото. Хоть дожди тут и не частые, но пройдут, завязнешь, тягачом машину не вытянешь.

-Вам, видимо уже не раз приходилось идти этим маршрутом?

-Приходилось. Обычно двигаемся мы по трассе, но, когда надо скоротать время, сворачиваем на грунтовую дорогу. Действительно, свернув через полчаса на накатанную песчаную колею, машина сразу начала менять темп, то набирая ход, то пробуксовывая.

— Пустыня она и в Африке пустыня, но здесь она своя, родная, так сказать изъезженная и объезженная вдоль и поперек, — делился знаниями водитель. Сергей, был старше его лет на пять. Высокий, худощавый, даже похожий улыбкой на него. Уже успел повоевать в Афгане, вернулся домой и снова взялся за баранку. Только теперь крутил ее спокойно, не тревожась, что получит пулеметную очередь из засады, устроенной в заброшенном кишлаке или за горой камней.

Вслед за головным КАМАЗом остановились и остальные. Внимание привлекла группа птиц, необычного розового цвета. Не заметить их было трудно, особенно на ровной, белоснежной глади солончака. Нагретый воздух, расслаиваясь и отражаясь от поверхности, создавал иллюзию огненного шара, который, если присмотреться, рассыпался на многочисленные осколки. Такие сказочные, грациозные силуэты высоких птиц с длинной шеей и большим клювом могли быть только у фламинго. Словно по команде все сразу повыскакивали из машин. Им посчастливилось увидеть здесь, на краю света это чудо природы. Преодолевая смущение, он по- мальчишески прокричал трехкратное «Ура!» и хотел даже подпрыгнуть, но сдержался, ограничившись пережитыми эмоциями. Рядом, смеялись как дети взрослые мужики, толкались и что-то говорили друг другу, не отрывая восхищенного взгляда от настоящих жар-птиц. В эти минуты ему очень хотелось поверить в сказочных птиц, чтобы можно было вырвать перо и загадать желание, а сейчас оно у него было только одно.

Дома осталась жена и молодое, успев забродить и созреть чувство, требовало по глотку, ежедневно отпивать, дегустируя и наслаждаясь любовным напитком. В отличие от Александра Ивановича, который считал себя ветераном семейных баталий и, дожив до сорока лет был избалован трехразовым питанием, регулярным сексом и кефиром на ночь, он испытывал тягу к естественному в его возрасте разнообразию блюд, предпочитая горячее утром, в обед и вечером.

-Ты че задумался, — Сергей успел заскучать, и теперь его тянуло на разговор, ни к чему не обязывающий в таких случаях, чтобы только скоротать время. Романтику чувств трудно пересказать словами, поэтому он достал письмо, которое накануне ему передали с очередным бортом, и зачитал несколько строк. Они были о любви и нежной привязанности. Что — либо еще, добавлять он не стал. Только ему одному было известно, что в этих словах заключался смысл их непростых отношений.

— Ого, так ты, романтик, — у меня тоже такое было. Ее звали Дульче. Сейчас расскажу историю. Сергей слегка поёрзал, выжидая паузу, чтобы заинтриговать слушателя.

— Сразу после Афгана махнул в Москву, а куда еще. Земляк на границе помог переправить пару «грюндиков», знаешь, магнитофон такой. Фирма. Двухкассетник. Я его тут же перепродал.  А вот дальше пошло не по плану. Думал, погуляю, а попал в больницу с аппендицитом. Вот там и встретил Дульсинею.

-Ты же говорил Дульче, — не удержался он от замечания.

— Какая разница, это была кубинка, у них все имена испанские. Всегда мечтал о женщине огненного темперамента. А эта, черная как чугун, и я почувствовал, как ее тело дышит ароматом мускуса, легкого, отдающего пряностями и соблазном совращения. Она наклонилась ко мне, когда я лежал в палате, и уже достала лезвие.

-Лезвие, она, что хотела тебя убить? Нет, только обрить — рассмеялся Сергей. Знаешь, перед операцией людей бреют в паховых местах.

— Тогда я прошептал: О, аморэ. Других слов, просто не знал. В ответ, она подарила мне жаркий поцелуй.

— Хватит заливать, — не выдержал он.

— Не веришь? Я сбежал от нее, сразу после того, как выписался из больницы. Иначе, мог погибнуть от рук ее отца кубинского революционера дон Себастьяна Педро Родригеса мучачеса.  Он на стороне повстанцев воевал с диктатором Батистой, а потом был шишкой в посольстве при Фиделе Кастро.

После того, как была названа громкая фамилия неудавшегося тестя, стало ясно, что Сергей увлекся, сочиняя собственную историю, и уже пора возвращать его из райских кущ на земле. Тем более машина в порыве необузданной страсти тоже начала вилять из стороны в сторону, готовая в экстазе врезаться в борт впереди идущего КАМАЗа.

Только к вечеру они въехали в довольно запущенный пыльный поселок, надпись на казахском указывала, что это и есть Шетпе. Разгрузка техники на железнодорожной станции уже была завершена. Недалеко от платформы стояли две радиостанции на колесах, опечатанные ящики и разбросанные вокруг обрывки металлических тросов, стальные скобы для крепления и деревянные бруски, дополняли картину обычной армейской безалаберности. Не дожидаясь, когда все закончится, откуда-то из заброшенных строений, стоящих на путях вагонов, сарайчиков и прочих укромных мест, которых всегда хватает на больших товарных станциях, стали подходить люди, видимо уже приученные к тому, что грузить в машины всякую мелочь никто не будет, а для них в хозяйстве все пригодится. Вспомнив про браконьеров, усмехнулся, эти хоть стрелять не будут.

Удивление сменило сочувствие. Ничем иным, как муравьиной тропой назвать это он не мог. Судя по одежде, народ был простой и особо не церемонился, быстро подчищаю территорию. Еще немного и пришлось бы отгонять от сваленного в стороне кругляка. Очищенные от веток и сучьев бревна требовалось доставить в часть и ценность их в пустынной местности, была не менее важна, чем дизельное топливо. Поэтому, весь оставшийся день они искали погрузчик, затем Сергей, как заправский купец на восточном базаре торговался и наконец, договорились расплатиться неликвидом — обрезками лесоматериалов, только и пригодными для растопки печи. Заночевать пришлось в двухэтажной гостинице, неудобствами которой едва ли можно было считать скрипучие полы, обшарпанные стены и туалет на улице.

Обратно, они выехали рано утром, стараясь догнать колонну. Возможно, им следовало переждать. Темные, нависшие густыми бровями тучи, хмурились, готовые вот-вот разразиться гневом, и уже точно можно было ожидать, что это будут «хляби небесные». Вскоре видимость приблизилась к нулевой.  Восточный ветер, гонимый с плато Устюрт набирал силу, разгоняясь со скоростью сверхзвукового самолета, закручивал в протуберанцы раскаленный мелкий песок.

— Дождем здесь и не пахнет, — Сергей наклонил голову к лобовому стеклу, чтобы можно было что-то разглядеть. Но по тому, как машина замедлила ход, начиная проседать в грунте и взрываясь ревом раненного быка Яшки, было ясно, дальше дороги нет.

— Мы у себя называем это астраханский дождь.

— Да, мне по барабану, как вы там называете. Что делать, — перебил его Сергей.

— Снимать штаны и бегать, — теперь не выдержал уже он. Выходи из машины, осмотрись и принимай решение, афганец.

Услышав «афганец» Сергей резко дернул за дверную ручку, но сразу же получил в лицо щедрую пригоршню песчаной взвеси. Стало ясно — они оказались в западне. Нагретая до температуры сковородки, пригодной для жарки яиц, кабина превратилась в термокамеру, аналогичную той, в которой кандидатов для полета в космос тестируют на случай отказа системы терморегулирования скафандра. Наружу не выйти. Вытирая пот и допивая остатки воды из бутылки, с удивительной освежающей надписью «Нарзан», купленной в гостиничном буфете, он снова и снова заставлял себя сосредоточиться, отгоняя прочь всякие мысли о панике. Еще несколько часов в этой банке для ферментирования продуктов и можно превратиться в фарш.

— Сергей, — он толкнул плечом водителя. Заваливаясь на него, тот что-то промямлил спекшимися губами. Перегнувшись на место шофера, он почувствовал, что солнце било прямо в эту сторону и теперь он должен открыть дверь кабины, вытащить Сергея и уложить в тень. А значить попытаться спасти его и себя. Несколько минут, карабкаясь и цепляясь сначала за рычаг переключения скоростей, затем крепления, он кое-как открыл двери и перетащил обмякшее тело напарника вниз, уложив его рядом с засыпанными наполовину, огромными камазовскими колесами.

— Эй, Родриго, зять Себастьяна Педро, очнись – прокричал он, одновременно став обмахивать водителя выцветшей, под цвет песка, армейской панамой. Открыв глаза, Сергей неожиданно промолвил: Мучаас грацио, амиго.

Они лежали рядом, стараясь дышать ровно, чтобы можно было сберечь остатки сил. Даже если в части спохватятся и начнут их искать, может пройти несколько дней, а без воды, они точно не протянут долго. Вокруг, как «на неведомых дорожках» столько же развилок и накатанные колеи ведут в разные стороны. О чем размышляет человек в такие минуты. О доме, семье или о том, как выжить. Он думал одновременно обо всем, путаясь и запинаясь в собственных мыслях, перескакивая с одного воспоминания на другое и снова возвращаясь к стечениям обстоятельств, в которые оказывался вовлеченным. Первый день в незнакомой части — это как свадебная ночь с чужой невестой. Да, подумает каждый, немыслимое сравнение, но для него очутиться на берегу вселенной, где все так контрастирует, было равносильно смысловым галлюцинациям. И то, что на этом месте находился лагерь, где не вязали пионерские галстуки, а годами, под надзором, плели рыболовные сети, такая же часть астрала. Вот и он находится сейчас в другой, параллельной реальности. Поискав в кармане, нащупал пуговицу от телогрейки, очищенную от глины и с ровными по краям буквами. Сжав ее, он задремал.  Ближе к вечеру, ветер начал стихать.

В центре прокуренной комнаты, спартанская обстановка которой уживалась с аристократическим манерами Александра Ивановича, ходившего с утра в подштанниках с помочами на голое тело и курившего папиросы «Герцеговина Флор», предварительно сминая бумажный мундштук, стояла красная будка с надписью TELEFHONE. Не удивляясь, как изобретение сэра Скотта с лондонской Бейкер-стрит, со сколотой тюдоровской короной вместо которой уже был примощен герб СССР, оказалось в домике, жильцы выстроились в очередь. В будке не было телефонной трубки и когда очередь дошла до него, он просто опустил в прорезь монету. Сначала раздались продолжительные гудки, затем что-то начало булькать, громко скрежетать, пережевывая собственную отрыжку. Именно в этот момент сквозь сон он услышал, как закричал Сергей: «Это верблюд. Где-то рядом. Мы спасены!»

                                                                                                  Тайна старика Тенгиза

Кочевой стан, состоящий из нескольких строений, приобрел особые, призрачные очертания на фоне поблекшего, после песчаной бури горизонта. Они шли медленно, стараясь поддерживать друг друга, проваливаясь в песок и с трудом переставляя ноги, и также одновременно подняли руки, замахав, когда увидели выехавший им навстречу старенький «ГАЗ-69». Любая встреча в пустынной местности таит либо угрозу, либо спасение. С человеком может случиться все что угодно и так же помощь, не подоспевшая вовремя, обрекает людей на гибель. Подъехав, водитель, добродушного вида казах, в легких, парусиновых штанах и выцветшей майке, только покачал головой, произнеся приветственное «салем» и передал им фляжку. Не отрываясь, по очереди они жадно допили всю воду и опрокинув емкость, убедились, что она пустая.

— Спасибо, брателла – Сергей просиял, излучая накопившуюся в нем за день безраздельную любовь ко всему человечеству и по-армейски крепко приобнял водителя.

-Ерлан, — сдержанно, но так, чтобы не обидеть путников по казахскому обычаю, повернулся к нему и протянул руку.

-Ты старший. Едем, нас ждут.

Несмотря на брутальный вид внедорожника, лишившегося дверей и вылинявшего потрепанного брезента, «козлик» бодро перескакивал с одного бархана на другой, оправдывая название, данное ему в народе.

Во дворе их встречала вся семья. Они не были похожи на людей, скрытно крадущихся между вагонами, которых увидел на станции в Шетпе. Жизнь кочевников приучила их встречать случайных гостей, как посланников бога, воздавая должное «Конак, келсе, куткелер» (Вместе с гостем в дом приходит благодать). В центре опираясь на вырезанный из дерева посох, в цветном халате, точь-в-точь, как в сказках, застыла фигура старого мудреца, с седой бородой клином, а по разные от него стороны в простеньком платье и, несмотря на жару, поверху накинутом жилете стояла жена, младшие братья Ерлана и дети. Приветствие старика прозвучало на казахском, в ответ они приложили руки к груди и слегка поклонились.

Наслышанный о гостеприимстве и местных обычаях, он старался припомнить фразу из народного фольклора, чтобы достойно выразить уважение, но в голове вертелось полушутливое: «Заходи, гостем будешь, уйдешь, самовар поставим», неизвестно где и когда услышанное. Да, подумал, такого гостя сразу под зад коленкой, даже несмотря на обычаи.

Поэтому, постарался отчетливо выговорить «ассалаумагалейкум» и уже на русском «Мир вам!»

Видимо, смущение передало настроение гостей, вызвав ответные улыбки и одобрительные возгласы. Указав жестом на дом, старик приглашал их зайти, сказав что-то невестке. — Это блаженство, — подумал он, без сил рухнув на устилавший глиняный пол большой, разноцветный ковер. Через несколько минут услышал, как склонившаяся над ним женщина повторяла: — Шубат, шубат. Первый раз в жизни он пробовал кислое верблюжье молоко, показавшееся ему напитком с привкусом алкоголя, таким же взброженным и слегка пьянящим. — Ух, — он выпил один стакан и потянулся, чтобы налили еще. Женщина рассмеялась. — Сейчас придет Ерлан, будем ужинать.

Семейный ужин проходил за небольшим столиком, здесь же в комнате.

У каждого народа свои гастрономические пристрастия. Но объединяет вкусы, даже если ты не можешь привыкнуть к особенностям незнакомой тебе кухни, водка. Это первым оценил Сергей. Вот уж точно всеядный, подумал он, наблюдая как его водитель, аппетитно пережёвывал тонко нарезанный ломтик конской колбасы. Они уже выпили и закусили. И все равно, мог притронуться только к куску баранины, которую жена Ерлана принесла на большом подносе. Голова кружилась от выпитого, усталость добавляла сонливости и где-то в тумане, когда, обнявшись в порыве благодарности с хозяином он уверял его в клятвенной дружбе двух народов, услышал хриплое дыхание, скрежет и звук иерихонской трубы.

Далеко, в густой завесе пыли, мелькали едва различимые очертания мчавшейся конницы. Дышавшей зноем воздух донес до него кислый запах пота, кожи и дыма. Великое войско Чингисхана, преодолев тысячи километров, раздвигало границы своей империи. Смирившись с неминуемой встречей, которая не предвещала ничего хорошего, он слез со своего коня. Вскоре, вокруг него образовалось облако, которое вертелось, ржало и визжало, вызывая ужас и желание раствориться в нем самом. Все стихло также быстро, как и началось. Живая стена воинов в доспехах, державших в руках круглые щиты и луки, слегка покачивалась, создавая ощущение огромной протяженности, измерить которую можно пройдя путь через северные провинции Китая вплоть до Великой стены. Увидев перед собой всадника в стеганом халате, прошитом золотыми пластинами и металлическим шлемом с развеивающимся конским хвостом на голове, он преклонил одно колено и замер, готовый быть согнутым, так что его хребет начнет хрустеть и сломается пополам.

-Вставай, Вставай. Донеслось совсем рядом. Он открыл глаза. Было раннее утро. Солнце только заступало на кругосветную вахту. Ерлан наклонился прямо над ним и тормошил за плечо. Вставай, сейчас ты увидишь роды. Слышишь, как она кричит. Ничего не понимая, он оторопело озирался по сторонам. — Роды, кто рожает? Надо срочно разбудить Сергея. Вот кто сможет, в случае чего, пуповину перевязать и кровь остановить.

-Пойдем, — Ерлан рассмеялся, — рожает наша Хюррем. Для казахов это большое событие.

— У любого народа роды ребенка большое событие, — подумал он. Это странная забава смотреть, как рожают. Неважно кто. Пусть даже если, это мать твоего ребенка. Бог все предвидел и распределил обязанности каждого в этом мире. И раз, нарушив запрет зачатия, не означает, что и дальше человек начнет выставлять напоказ тайну появления ребенка из чрева матери. Для него все было очевидно. Даже на этой земле, где это принято считать вековыми традициями.

Во дворе, куда они вышли, уже собрались взрослые и дети. В огороженном бревнами загоне стояла верблюдица. От неожиданности он резко выдохнул, произнеся: «Слава Богу». Вот о чем, так весело просил его Ерлан. Уже готовая разродиться Хюррем, возможно тоже была в недоумении, досадливо покачивая головой. Ее глаза, широко открытые, были полны тревожного ожидания, — вызывая у него, не привыкшего к такому зрелищу, желание отвернутся. Зажмурившись, через несколько минут он услышал радостные возгласы. Прямо перед ним Ерлан держал в руках маленького детеныша верблюдицы. Широко улыбаясь, отчего сделался похожим на раскрашенное детской рукой солнышко, у которого вместо глаз два узких лучика, разбегающихся в разные стороны, Ерлан обратился к нему.    – Для нас счастье, когда верблюдица приносит потомство, ведь для казахов верблюд является воплощением космической силы, это посредник между небом и землей, и мы молимся, чтобы наш мир наполнился радостью, а в каждый дом пришел достаток. Разве ты не почувствовал прилив силы, когда выпил шубат.

При слове шубат, ему захотелось взбодриться, возможно, даже выпить еще пару кружек взброженного, насыщенного энергетикой напитка. Но вместо этого их ждало настоящее пиршество. — Раннее утро похмелью не помеха, — сонно позёвывая, заявил Сергей, наблюдавший за происходящей суетой. Постепенно национальные блюда заполнили весь стол. Как полагается в центре стояла чаша со струящимися аппетитным ароматом, кусками мяса, украшенными ровными полосками лапши, уже продегустированная Сергеем колбаса, тут же, еще не разлитый по тарелкам бульон и обязательные в таких случаях, взбитые как сливки баурсаки. Они расположились так же, как и в прошлый раз, не по-европейски, скрестив ноги, что было не совсем удобно, но иначе не разместиться за небольшим круглым столом. Спасал его летно-технический комбинезон, позволявший телу свободно перемещаться из одного положения в другое. Пить в такую рань, в отличие от Сергея с воодушевлением Бахуса, державшего в руке наполненную рюмку с аракой, можно было только по вышестоящему приказу, но вспомнил, как боцман Полуботько учил его закусывать неразбавленный спирт, намазывая на край стакана слой паюсной икры, и одобрительно кивнул — наливай. Старик, которого они уже видели, вошел последним, поприветствовав коротким: амансэз ба. Они уже знали, что его зовут Тенгиз, и все уважительно называли его ата. Если это традиция, то в свою очередь он тоже должен выразить знак уважения и оперившись на локоть, слегка привстав, четко по-армейски отрапортовал: «Здравия желаю». Старик усмехнулся, протянув руку.

Сохранившийся из неизвестно какого времени и неоднократно перешивавшийся китель военного покроя, соответствовал возрасту самого старика, но судя по той тщательности, с которой тот поправлял его, желая подчеркнуть следы былой выправки, был любим, и одевался по особому случаю. Штампованные металлические пуговицы, которых сегодня не купишь в магазине, были пришиты аккуратно. Вот только снизу, где сходятся полы кителя, одной пуговицы не хватало. Он обратил на это внимание, стараясь разглядеть надпись. Мелкие буквы по окружности показались ему знакомыми.

Если хочешь разговорить человека — налей ему водки, если хочешь напоить мудростью, то пригласи для беседы. Это он уже понял, постепенно пьянея и прислушиваясь к рассказу дедушки Тенгиза. Мудрый старик много знал об истории своего народа и говорил долго, пока они пили и ели.

— У нас верблюда называют «улык мал», считая главой животных. Так повелось с тех времен, когда предки заселили Мангышлак. На тюркском «ман кышлаг», звучит как «земля народа ман».  Было это давно. В одиночку эти земли не пройти. Приходилось снаряжать караваны, и верблюды стали настоящими кораблями пустыни, смело прокладывающими путь, подобно тем большим, что стоят недалеко от берега возле мыса Буруншук.

— Вы были возле нашей части и знаете о морском полигоне, — от удивления он даже привскочил, так что Сергей схватил его обеими руками, усадив на место.

Но еще больше удивился, когда услышал: был очень давно и совсем недавно. Ездил в гости к друзьям. А чего ты удивляешься офицер, мы скотоводы, привыкли преодолевать большие расстояния, тем более что не забыли дорогу, по которой проходил Великий шелковый путь. И я, еще не совсем стар, чтобы не мог крепко держаться в седле.

За столом все притихли. В словах старика угадывался какой-то смысл, о котором знали Ерлан и младшие братья, но пока ничего не понимали дети, переглядываясь между собой. Голос, надтреснутый временем, зазвучал тревожно, выражая глубину человеческой печали, и в прищуренных глазах, и без того узких, кажется что-то блеснуло, но старик Тенгиз отвел взгляд в сторону.

Понял. Да, только сейчас он догадался. И, достав из кармана ту самую пуговицу, которую отковырял из глиняной стены землянки, приложил к пустующему месту на кителе. Она должна быть здесь — он вопросительно посмотрел на старика. Это невероятно, из миллиона случайностей, в которых заложены хитросплетения событий, невероятные повороты судьбы и отголоски былого, именно ему выпало встретиться с призраком далекого прошлого, прикоснуться к тайне, которую хранил этот седой человек.

— Клятву, которую я дал когда-то, свято храню. И езжу, чтобы поклониться памяти своих друзей, оставшихся там навсегда. Эта тужурка моего друга, моряка, которого похоронил в лагере. — Ни слова больше не говоря, старик поднялся и вышел из комнаты.

— Во, как бывает, катаклизмы прошлого давят тяжким грузом — Сергей еще что-то хотел сказать, но почувствовал, что сказал глупость и замолчал.

— Мне надо поговорить, — Ерлан в знак одобрения кивнул головой. -Отец не любит вспоминать, но тебе он расскажет.

Старик стоял не шелохнувшись, рассматривая силуэт зарывшегося в песок КАМАЗА. — Извините, ата, — действительно, в этой ситуации он мог назвать его отцом, чьи годы сами по себе взывали к уважению и стирали всякие условности между малознакомыми людьми. — Мне важно, для себя и понимания того, что происходило тогда узнать, как могло случиться, и Вы оказались там, вместе с другими сидельцами.

— Сегодня, Ерлан поможет вам вытащить машину и покажет по какой дороге лучше добраться до трассы. Надо спешить. Вы и так опоздали, но никто же Вас не осудит и…

Неожиданно, резко, также как меняется направление порывистого ветра, разгоняя волны Каспия и заставая рыбаков врасплох, чьи перевернутые лодки потом находили на берегу, он заговорил, вспоминая не самые лучшие годы своей жизни.

— Роба, в тот день у меня вся поистрепалась, когда мы всю неделю рыли канал, для подхода баржи — старенькая шхуна забирала заготовленную рыбу и привозила нам продукты. Так мы и жили.  А штормит здесь сильно. Рыли до поздней осени. Уже начались холода, а здесь они вперемежку с морской крошкой похлеще, где-либо. Вот тогда Федор, моряк и подарил мне этот китель. Носи, говорит, Тенгиз и не тужи. Всю зиму шили фуфайки, выживали как могли, а кто не мог, того хоронили на кладбище. Ты, наверное, его видел. Там, только могила начальника осталась. Неплохой был мужик. А куда ему деваться. Приходилось ладить с зеками. И нам бежать некуда. С одной стороны море, а с другой края не видно земли. Вот так до весны и перебивались. Федора я лично хоронил и слово дал, когда выйду, приезжать на это место. Так и делаю. Спасибо, вашим командирам, всегда идут на встречу.

И, все-таки, возьмите, он протянул пуговицу. Ее недостает на вашем кителе. А для меня это будет добрым знаком, иначе можно все забыть и навсегда потерять то, что имеем.

Старик сжал его руку, так что она покраснела, силы у него еще было предостаточно, и кивнул в знак согласия.

«Звездный налет»

Спустя несколько дней после той злополучной поездки, едва не закончившейся самым непредсказуемым образом, его вызвал Кузьменчук. Как выяснилось, искать их никто не собирался, а во всем произошедшем, оказывается, виноваты они сами. Одним словом, проехали. Сосредоточенно  рассматривая развернутую на столе карту района, на которой были обозначены мишенное поле с полузатопленными кораблями, буровые вышки, поселок и сама часть, он доверительно, а видимо к этому времени его доверие к нему заметно укрепилось, сказал: «Давайте, вместе с начальником станции, облэтайте, все тут вокруг, покружитесь так сяк, чтобы все было чисто, никаких посторонних лиц и машин во время учения».

Облетать предстояло на вертолете летного отряда, с которым имелась некая договоренность. Оперативная точка базирования располагалась недалеко от Каламкаса-поселка нефтяников, куда регулярно наведывались офицеры части, поэтому проторенную колею все хорошо знали. Сам же летный отряд находился в Шевченко, а здесь на пятачке, окружность которого была похожа на подгоревший местами блин, одиноко стоял вертолет Ми-4. Экипаж состоял из двух, таких же прожаренных солнцем, как и все вокруг, пахнувших керосином с выхлопом застоявшегося перегара ковбойского вида людей, обнаженных по пояс и с пустыми кобурами в руках. Оба были молоды и любое появление гостей воспринималось, как приглашение сделать этот день лучше вчерашнего.

Поздоровавшись, он передал летчикам увесистый пакет, на котором проступали маслянистые, рыбные пятна.

— Презент от командира.

Взяв, старший заметил его усмешку. – Чо, лыбишься? Боекомплект. Тогда вот еще, — стоявший рядом начальник станции Нечай вытащил из полевой сумки солдатскую фляжку. — Для протирки оптики, чтобы очки не запотевали.

— Будь спок. Мы матчасть любим, регламентные работы чтим и проводим точно в назначенное время.

Он рассмеялся. Таким палец в рот не клади, решив рассказать, как сам, недавно, чуть не вляпался в историю.  Про себя подумал, что попадать в них он стал довольно часто.

Вот так же, его загрузил Кузьменчук, даже еще больше, вскрыв по такому случаю резервную бочку соленой осетрины или белужатины, не так важно, и срочно отправив с очередным бортом на основную базу.

— Твоя задача найти в Военторге нужного человека, того, кто поважней и угостить нашими, каспийскими, дарами моря, — напутствовал командир. А взамен, попросить дефицита, что там у них есть. Приезжает высокое начальство, а в нашем ларьке кроме сигарет «Прима» и сосучек «Взлетных» только счеты и бухгалтерская книга учета поступления товаров за прошлый год.

Это не было преувеличением. И командирская забота о нуждах людей, даже если это относилось к начальству, вызывала уважение. Сам он думал, конечно, о другом. Полуторамесячный перерыв в отношениях с женой имеет свои особенности. Для одних, к которым он относил себя, обмен мыслями на расстоянии, включал сцены ревности в духе «Отелло», когда страсть затуманивает рассудок и уже неважно, где правда, а где ложь, и объяснения, взаимные упреки, в одночасье сменяет идиллия из «тысячи и одной ночи», достаточно подумать о скорой встрече. Были в них и постельные сцены, но это, только, по мнению соседей, которые обычно выдавали тяжелое дыхание за оргазм.

Его «сожитель» по комнате Александр Иванович, на эти вещи смотрел проще. Вечером он засыпал в обнимку с болезнями жены, которых за ночь становилось все больше, и которые она нашептывала, прижимаясь к его плечу. А утром, скучая, нетерпеливо ждала, когда он проснется. Но это все в будущем.  Пока он молод, кровь играла молодым игристым и звала на бой с не на шутку разгулявшейся фантазией.

Первым делом по прилету домой, он выполнил важное поручение. Все куски рыбы были уложены в большую десятилитровую кастрюлю, залиты водой и оставлены на ночь. Ах, эти ночи роковые. Оказывается, и они сходят с ума от заскучавших друг по другу сердец. Только через день о рыбе вспомнили. К этому времени она была старательно вымочена и имела просроченный вид. Как известно, «осетрины второй свежести не бывает». Уложенные возле мусорного бака куски с несостоявшимся балыком целый день отпугивали встревоженных котов. Ничего не оставалось, как явиться с повинной и все рассказать властительнице военной торговли гарнизона, одного слова которой, подобно сказочному заклинанию «сим-сим», было достаточно, чтобы закрома несметного дефицита, получаемого напрямую из столицы, приоткрылись.

Заслушавшись, авиационные ковбои ждали окончания то ли раскаяния, обреченного на гнев, то ли благополучной развязки, сюжета мало похожего на правду. Но все оказалось, как он рассказал. Не считая, что чуть позже передал своей спасительнице уже готовый кусок отменного балыка.

Времени на разговоры не оставалось и теперь уже летчики должны были выполнить то задание, которое им поручил Кузьменчук. Вертолет был не новый, но то, что в свое время американцы идентифицировали его как «Гончая» говорило о лихих качествах воздушного аппарата. И парни, натянув шлемофоны, все так же обнаженные по пояс, решительно забрались в кабину, которая располагалась выше, создавая иллюзию большой «пиратской» стрекозы. Полетное задание было пересказано устно, и они с Нечаем, прижавшись лбами к иллюминатору, только сопровождали взглядом раскинувшуюся внизу карту местности. Вахтенный поселок сверху ничем не отличался от таких же, разбросанных по всей стране, с типовыми, построенными в ряд домиками и хозпостройками. Вокруг колыхали факелами вышки, расточительно выжигающими попутный газ, качали нефть, поигрывая мускулистыми рычагами буровые установки и следуя вдоль линейного ориентира, которым являлась дамба, они могли наблюдать эскадру «вражеских» кораблей. Вся эта мирная жизнь, никак не вязалась с теми, не менее, а скорее более важными военно-политическими целями, поставленными перед всеми, кто сейчас находился в радиусе действия на морском полигоне. И осознание всего происходящего, что еще должно будет произойти буквально через несколько дней, рождало у него необыкновенное чувство подъема и желания быть, как можно полезнее.

Несколько раз вертолет снижался, едва не задевая линии электропередач и уже казалось, что вот-вот совершит кульбит, но в последний момент резко шел ввысь, рыча и громко переваривая внутреннее напряжение. В такой момент он хватался за трубку СПУ, чтобы передать им там, в кабине, краткое армейское: «ну, не ухали-гали, вы там». Но, в ответ слышал только смех и раскатистое, громогласное «Э-э-э гали-хали». Класс пилотов никто не отменял, и «ковбои» были из той когорты молодых асов, запросто исправлявших воздушное хулиганство на фигуры высшего пилотажа. Этого хватило, чтобы полет завершился приземлением на тот же подгорелый блин. Расставались они как добрые друзья, по- своему вспоминая проведенные минуты полета.  И если летчики жмурились от полученного удовольствия, то они с Нечаем, еще только отходили от запредельного впрыска адреналина.

***

В кабинете Кузьменчука собрались все, кто был задействован в летном эксперименте. Обычное в таких случаях напряжение, когда от каждого зависел успех или точнее, выполнение всех испытательных работ, влияющих на формирование будущей доктрины действий авиации на море, угадывалось не вооруженным взглядом. Он видел, как теребил в руках карандаш начальник связи, в конце концов, сломав его пополам, нервно потирал ладони Титивец, после чего достав несвежий носовой платок начал вытирать лоб и у самого командира, непрестанно тараторящего в первый день их встречи, то и дело срывался голос. Накануне, рано утром из Форта прилетела опера­тивная группа с руко­водителем — главным штурма­ном ВВС. От управления института, обеспечивающего работу всего трассово-измерительного комплекса на огромном пространстве от Волги до Каспия и дальше по течению Урала, уже больше месяца в части работал старший офицер штаба. Он то и пояснил, что по задуманному, нанесение массированного залпо­вого ракетного удара по авианос­ному соединению с пуском пяти ракет, является новым тактическим приемом и носит красивое название «Звездный налет». Специалисты части должны были осуществлять телеметрический, локационный, и кинофототеодолитный контроль пуска ракет. Кузьменчук, на которого возлагалась самая главная задача — не суетиться, ибо все и так знали, что делать, тем более вся цепочка взаимодействия отрабатывалась уже не раз, обвел сидящих взглядом с выражением выполненного долга.

— Усе — коротко вымолвил он. А вы, с представителем полигонной службы, обратился к нему Кузьменчук, двигайте на аэродром и ждите указаний.

В коротком «ждите» заключался немногословный, но важный смысл. Отсчет времени уже измерялся не часами и минутами, а передаваемыми на пункт управления командами, хронометражем от старта до взлета, выхода самолетов на цель и пуска ракет. Ему вместе с представителем полигонной службы Воронковым предстояло на Ан-26 совершить облет и осмотр мишеней.

Заглянув в домик за планшетом, застал там Лунина.  Его визави сидел с задумчивым выражением лица, медленно помешивая ложечкой в стакане, в котором плавали одинокие чаинки. Статус политического отшельника позволял ему находиться в состоянии неопределенности, когда можно вот так, отрешенно наблюдать за происходящим и в то же время, когда требовалось быстро принять деловой вид.

— Куда направляетесь, мой юный друг?

— На аэродром, Александр-сан – прижав руки к груди, он сделал вежливый поклон сайкэйрэй, принятый в японском этикете при обращении к старшему.

— Обязан нарушить вашу чайную церемонию и сообщить, что Кузьма-сан ищет вас с самого утра. На совещании я увидел у него на столе книгу воина «Хагакурэ», предписывающей каждому кто нарушил кодекс самурая совершить сэппуку.

От неожиданности Лунин привстал, а затем выскочил из — за стола и начал быстро одеваться.

-Какой еще сэппуку, чего ты мелешь.

— Спешите, благородный муж. Иначе вас постигнет ритуал харакири.

Лунин попытался что-то сказать, но махнул рукой и застегивая на ходу портупею выскочил из домика.

Теперь уже на его лице была маска сарказма. Будет знать, как бездельничать. Тут такие дела, а он чайную церемонию развел. Ничего не понимает, кроме японского.

На аэродроме их ожидал экипаж самолета, поддерживая радиосвязь с командным пунктом и в любую минуту готовый запустить двигатели.

-Не торопимся. Раньше нельзя. — Воронков был лет на пять старше его и по армейской иерархии на одну звезду больше. Поэтому, старался произвести впечатление на молодого напарника.

—   Взлетим после пуска ракет, так чтобы, уже после наведения они не отклонились от цели. А то, помню, такая одна, ушла в сторону на 150 километров и едва не потопила ремонтно-восстановительное судно «Тура», шедшее из Баутина. Промчалась прямо над палубой. Шуму тогда навела, не говоря уже о команде, половина которой обделалась.

Был ли Воронков свидетелем того случая или травил байку, чтобы придать солидности, но рассказ точно совпадал с тем, который он услышал от капитана Карена Бертрольдовича, когда доставил им хлеб. Он хотел что-то добавить, но высунувшийся из люка бортмеханик, крикнул «взлетаем» и через несколько минут они были уже в воздухе. К этому времени механизм репетиции «третьей мировой войны» был запущен. Со стратегических бомбардировщиков Ту-22М и Ту-16 были произведены залповые пуски трех ракет Х-22Н и двух ракет К-10С по выслужившим свой срок и снова поставленным на военную службу танкерам, с героическими именами «Большевик Рахула Ахундов» и «Валерий Чкалов». Ан-26 прошел вдоль береговой черты, достаточно близко от мишеней, чтобы можно было разглядеть новые, только что полученные пробоины на судах и зафиксировать результаты попадания. Вот и все. «Героическая» эпопея его пребывания на полигоне заканчивалась. После нанесения результатов на карту и подготовке секретного донесения у командования будет четкое представление, как сработала авиация и сможет ли ПВО противника противостоять комбинированному удару наших ракет.

Ему и вправду было грустно отсюда уезжать. Чувство было обманчивое и сомнительное, но не оставляло его во время полета. Каждый, чья служба проходила в этих сложных, порой экстремальных условиях, вызывал в нем уважение хотя бы потому, что стал одним из них и смог лучше понять самого себя. Если его что-то и удивляло здесь, то теперь он находил всему объяснение. Привозная вода, горьковатая и солоноватая на вкус, которую нельзя пить и вредная для здоровья, такой и должна быть, потому что другой в пустыни нет и не бывает. Как и неразбавленный спирт, запивая этой самой водой, обычно закусывают тем, что еще недавно прыгало и ползало, даже если это не всегда удобоваримо и полезно. Застоявшийся в своем однообразии день не принесет новых впечатлений, поэтому надо бережно относиться ко всему, что тебе дарят мгновения, пусть это будет случайная встреча, которой ты обязан жизнью, письмо, полученное из дома, или едва уловимый сигнал антенны, позволяющий настроить неустойчивую телевизионную картинку, делающую мир ближе и счастливее.

Все, о чем он думал было важно. Но куда важнее было другое, ради чего его прислали сюда, на этот морской полигон. Он застегнул планшет. Кажется, какая малость. Но ведь именно от этих, нарисованных от руки отметок, расшифровке данных бор­товой и телеметрической аппаратуры, которую внимательно проанализируют специалисты и будет зависеть в дальнейшем исход большой военной операции, которую также назовут «Звёздный налет» или только возможность такого удара позволит предотвратить третью мировую войну.

Собрав все вещи в дерматиновый чемодан и обнявшись с Александром Иванычем, пропевшим на прощание мантру из санскрита «мантрам сиддхьям, сиддхьям, парамешарам», что в переводе означало «кто достиг совершенства, достиг бога», они вышли и уселись на ступеньки, ожидая, когда в сторону аэродрома направится грузовая машина со всеми, кому положено убыть домой. Только сейчас он увидел, стоявший у ворот и такой знакомый КАМАЗ. Навстречу ему шел Сергей, все тот же жизнерадостный баламут и балагур, каким запомнился при первой встрече, когда рассказывал историю про Дульсинею. И несмотря на то, что время прошло совсем немного, был искренне рад снова увидеть его.

— Я так и знал, что мы встретимся. Спешил. Как и обещал, со мной приехал наш общий знакомый.

Сохраняя осанку и держа высоко голову, так что ветер слегка колыхал его сказочную белую бороду, по дорожке, присыпанной ракушечником, шел дедушка Тенгиз.

— Ата. Как рад Вас видеть. — Он снова, как и в прошлый раз приложил руку к груди.

— Здравствуй, командир. — Старик был не меньше взволнован. Их прежнюю встречу, откровенный разговор, объединяла общая тайна. И теперь просто стояли друг против друга, как обычно бывает, когда людям на встречу отводятся минуты, и они, не успев поговорить, начинают прощаться.

— Я улетаю, дедушка Тенгиз, буквально через час за нами прилетит борт. И, наверное, уже никогда сюда не вернусь. И то, о чем мы с вами говорили, для меня было важно.

— Чтобы ты понял. Это были не просто слова. Все мы черпаем свою мудрость из сокровищницы предков. Еще Махмут Кашкари в XI веке писал, что означает у тюрков слово «Ар». Для меня это быть и оставаться честным и достойным человеком. Таким я увидел и тебя. Поэтому протянул свою руку. И сегодня, выполню свой долг, там, где лежат мои друзья, поклонюсь и верну то, что когда-то там оставил.  Он разжал ладонь, в которой лежала та, самая, найденная им металлическая пуговица.

Набирая высоту, самолет сделал прощальный для них круг, вокруг части. Внизу еще можно было разглядеть отдельные силуэты и строения. Но, старика он не увидел. Видимо он растворился, затерялся в обычных при наборе высоты облаках так же, как призрак далекого прошлого.

  Александр Салмин 

(При использовании материалов или цитировании обязательно указывать ссылку на автора и сайт «Ахтубинский пилот»)