Я поднимался на Малахов Курган в тот же день, уже пропитавшись не сломленного духом Севастополя, с чувством, которое испытывает каждый русский человек, отмеривший не один десяток прожитых лет, и готовый посмотреть на события тысяча восемьсот пятьдесят пятого года глазами современников. Высота, с которой виден город и бухта, служила хорошим местом для расположения здесь противоштурмовых батарей, угрожающе нахмурившихся 24-х фунтовыми пушками и крепостными единорогами. Вылитые из чугуна, шершавые, с неровностями, образованными расплавленным металлом, они помнят раскалённый жар ядер и щетинистый банник, усердно загоняемый после каждого выстрела в ствол орудия.
Чья-то рука сзади легла мне на плечо. — Сударь, не знаю, как к вам обращаться. Еще не успев обернуться, я представил как молодой пехотный офицер из тех, кого так ярко описывал Лев Николаевич Толстой, подчеркнуто вежливо и в то же время с достоинством человека, уже побывавшего в баталиях, предлагает мне укрыться от жужжащих, как надоедливые пчелы, штуцерных пуль. Вот ведь, эти французы, отлично стреляют из нарезного оружия, — сказал он.
Действительно, обернувшись, я увидел статного сорокалетнего мужчину, бравый вид ему придавал мундир пехотного капитана, слегка потертый, но как бывает у военных, хорошо отутюженный и оттого вполне опрятный. Вместе мы подошли к группе, вперемежку стояли русские и французы. Различить их было просто. Серые солдатские шинели и черные бушлаты моряков, нельзя было спутать с зелеными мундирами и красными панталонами зуавов, служивших в колониальных войсках Франции. Это всего лишь реконструкция, понял я из объяснения. Все они пришли сюда чтобы проникнуться духом, материализовать свои чувства в ощущения реальной схватки. Еще на Графской пристани мне хотелось того же.
— Здесь, на бастионе, офицеры в таком виде точно не ходили, — сделал я замечание, обратив внимание, что к тому времени, когда будет отражена очередная атака, куртка покроется слоем пороховой сажи, пропахнет гарью, а сапоги по колено вымажутся в грязи. — И шинель ваша, уже в крови, если, конечно, удастся остаться в живых, после нескольких часов, проведенных под огнем врага в ложементах.
Все они, участники реконструкции не раз бывали на Малаховом Кургане, так что объяснять ничего не пришлось. Мне самому было интересно узнать детали предстоящего боя, отчаянного и непримиримого, когда в жестокой схватке снова сошлись русские и французы. Старинный столб с фонарем наверху, указывал, куда необходимо пройти. Мы шли вдоль выстроенных в ряд пушек, служивших демонстрацией батарей, обставленных в ту пору турами и фашинами. Здесь же, колыхался на ветру белый флаг, объявляя о перемирии.
Еще несколько шагов, и мое воображение снесло орудийным залпом позиции, на которых находился адмирал П.С. Нахимов, руководивший обороной Малахова Кургана. На этом месте сейчас памятная плита. Позади та самая оборонительная башня Корниловского бастиона. Подойдя к ней, увидел застекленный вид минных галерей, воссоздающих «подземные войны» при осаде укреплений.
Господи помилуй, как страшно. Не мне, а тем, русским храбрецам, кто ежедневно находился под огнем врага. Не выпуская из рук томик с «Севастопольскими рассказами», рисую картину боя. Мы как раз подошли к укреплениям, оборудованными валом и круглыми, сплетенными из прутьев корзинами, заполненными землей. Такое я уже видел, но уже в наше время. Во время генеральной репетиции стратегического командно-штабного учения «Кавказ-2020», мне обеспечивающему от ахтубинского Дома офицеров культурно-художественное обслуживание участников учений, пришлось наблюдать за происходящим из смотровых щелей габионов, своего рода защитных блоков, аналогичных эпохи ушедших войн. Еще тогда подумалось о ненадежности укреплений и теперь в эпоху безраздельного господства в воздухе беспилотных летательных аппаратов, такого вида укрытия явно устарели.
Позиции расположились впереди Корниловского бастиона. Вывороченный наружу и спёкшийся на солнце каменистый грунт, несмотря на обвалившийся бруствер, все еще представляли серьезную преграду для солдат противника. Спустившись чуть ниже по каменистому откосу, оказался в том, на вид неприглядном месте, которое оставляет после себя война, успевшая за столетия переварить тела, но не освободившаяся от бремени позора.
Рядом уже не было моих знакомых реконструкторов, и, оставшись один, мог представить движущиеся навстречу нашим бастионам густые вражеские колонны. Через секунду дым окутал поле боя и треск ружей, крики атакующих вперемежку с руганью, как это могут только делать русские, стали раздаваться все ближе и ближе. Это был последний штурм. Хоронили всех вместе, на еще полностью не очищенном от тел кургане, как уже потом не раз бывало на многих войнах.
На общей могиле поставили деревянный крест. Постояв несколько минут перед памятником, сооруженным позже, прочитал надпись: «Памяти воинов русских и французских, павших на Малаховом кургане при защите и нападении 27 августа 1855 г.» На противоположной стороне уже другая надпись: «8 Septembre 1855. Unis pour la Victoire, Reunis par la Mort. Du soldat с`est la gloire, Des braves с`est le sort» – «8 сентября 1855. Сошедшиеся для победы, объединены смертью. В этом – слава солдат и судьба храбрецов».
Характер декабрьской погоды, омраченной наступившим ненастьем, выражал общее настроение. Монотонный мелкий дождь не давал возможности посидеть на скамейке, но ничто не мешало пройтись по аллеям парка. Еще не совсем опавшая листва, даже в это время года, зеленая трава и клумба с многоцветьем, пусть и слегка подвядшим, навевали меланхолию и склонность к простому созерцанию. Эмоции слегка поулеглись, и на смену им пришло желание переосмыслить увиденное.
Не сразу, но вспомнил строки героя Отечественной войны 1812г. Дениса Давыдова: «Жомини да Жомини! А об водке ни полслова». Спиртное поблизости не продавали, зато на центральной аллее, в киоске, судя по рекламе стоявшего еще в позапрошлую эпоху, я купил пару кусков целебно-туалетного крымского мыла «КИЛЪ», в скобках приписано (радиоактивного), как объяснил продавец, чудесные свойства которого объясняются содержащих в нем Эманацiй Киловой руды. Возможно, оно и обладало какими-то особыми свойствами, надеюсь не теми, что позже были открыты ученой -экспериментатором Мари Кюри, а значит «мыльная глина, которая татарскими и турецким женщинами в банях и для мытья головы употребляется», едва ли, могла таить в себе какую — либо опасность.
Такой же архаичной, какой и должна быть в XIX веке, выглядела караульная будка, выкрашенная в черно-белую полосу. Раньше их устанавливали на городских перекрестках и базарных площадях. Для общей картины не хватало только чеховского надзирателя Очумелова громко прикрикивающего: «…Наденька-ка, брат Елдырин, на меня пальто…Что- то ветром подуло…»
К историческим событиям прошлого вернула бронзовая рельефная карта оборонительных сооружений Малахова кургана, установленная на аллее. Ее наглядно дополняли другие, оставшиеся уже после Великой Отечественной войны блиндажи, траншеи, воронки. Дорожки вели в разные стороны. Одна, к памятнику вице-адмиралу Корнилову, установленному на месте смертельного ранения. Его слова: «Отступления не будет. Кто прикажет отступать, того колите. Я прикажу отступать – заколите меня», — передавали друг другу солдаты и моряки, считая выше любого другого приказа. Еще несколько тропинок привели к батарее, которой в тысяча девятьсот сорок первом командовал капитан-лейтенант Алексей Матюхин. Отсюда наши корабельные орудия били по наступавшим фашистам.
Война не отпускает нас, она словно карма, в круговороте мыслей и воспоминаний каждого русского человека, является очередному поколению, предупреждая не повторять ошибок прошлого. Вот, этот чудом сохранившийся миндаль в центральной части парка, весь посечен осколками, тоже из того времени.
Отведенный для осмотра Малахова Кургана час, истекал. Осталось спуститься вниз по лестнице к воротам — пропилеям, украшающим центральный вход. Еще раз осмотревшись, преклонил голову перед памятником летчикам 8-й воздушной армии, освобождавшей Севастополь.
Почти с высоты птичьего полета открывалась прекрасная панорама города, его центральной части и Северной стороны. Оттуда, с противоположного берега Севастопольской бухты было хорошо видно поле битвы. Наш великий писатель Лев Николаевич Толстой, к рассказу которого я все время обращаюсь, как принято говорить, прошел дорогой войны. Служа артиллеристом, был произведен из прапорщиков в подпоручики. Ту боль, которую он испытал, выразил словами: «Почти каждый солдат, взглянув с северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимой горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».
Окончание (Тайны Херсонеса) следует.
Александр Салмин. Фото автора.
Читайте нас в MAX
(При использовании материалов или цитировании обязательно указывать ссылку на автора и сайт «Ахтубинский пилот»)