ВНУКИ ДЕДАЛА

Они покоряют небо и пронзают собой пространство, унося в безбрежные дали частичку земного таинства

 

«… Служили два товарища, служили два товарища в одном и том полку…», — задушевный голос, раздававшийся из радиоприемника,  то ли пел, то ли рассказывал о судьбе киношного героя далекой поры. На минуту, прикрыв глаза, я попытался представить, какой он был на самом деле. Кожаная тужурка, шлем, поверх очки, сквозь которые, насколько позволяла высота, военлет поглядывал на медленно чередующиеся внизу сельские пейзажи. Только вот лицо, почему-то проступает недостаточно четко. Пытаюсь понять, почему. Напрягаю память, стараясь восстановить размытое изображение. Наконец я начинаю догадываться, в чем дело. Совсем недавно меня заинтересовали фотографии в кабинете Заслуженного военного штурмана РФ инструктора Центра подготовки летчиков-испытателей — Александра Царахова. Располагались они в несколько рядов, одна над другой, занимая собой всю верхнюю часть стены. Взгляд сам отыскивал нужные. На первом плане Ахтубинские испытатели, одни до сих пор влюблены в небо, другие так и остались жить под глянцевой обложкой бумаги. Вот откуда взялась эта романтическая грусть. Рядом с портретной галереей такой же внушительный парк разнотипных самолетов, но только тех, которым суждено было разделить участь своих экипажей. Таких много. Потери в авиации неизбежны, причем судьба метит своим родимым пятном каждого. Помолчим. Вспомним.

1978 год стал роковым для летчика-испытателя института А. Кузнецова. Его штурману — Л. Данилову повезло, он успел катапультироваться, но, спустя одиннадцать лет, погиб на вертолете Ми-26А. Теперь судите сами, попадает ли снаряд в одну воронку дважды. В сентябре 1981 — в катастрофе на Су-24 гибнет Заслуженный летчик-испытатель СССР Н. Рухлядко, сидевший справа В. Лотков чудом спасся. Почти через три года, в феврале 1984, он разбивается на МиГ-29. В центре, на самом видном месте, свежее фото Геннадия  Анцибора, он последний, кто не попрощавшись, покинул нас навсегда.

Так бывает, задумаешься и невольно теряешь представление о времени. И лишь песня, грустный лирический мотив подсказывает твоим мыслям

дорогу в нужном направлении. Чтобы не сбиться с пути я следовал за ними, едва слышно напевая «Служили два товарища…» . Встреча оказалась действительно любопытной, дав возможность заглянуть в чуть приоткрытую створку человеческой души. Оставалось только прислушаться к внутреннему голосу, осторожно шагая след в след каждого слова, фразы, незавершенного предложения.

Царахов продолжал возиться возле компьютера, когда в комнату вошел Бутаков.  «Наконец-то!», — не удержался я от возгласа, перехватив встречные взгляды обоих Александров Сергеевичей. Они идеальные прототипы тех литературных героев, которыми мы привыкли восхищаться, не замечая, что рядом в обход книжной прозы, живут люди не менее примечательные. Хоть и не служили они в одном полку, зато сейчас служат одной цели, воспитывая и обучая очередное поколение испытателей. Но что я могу сказать больше, чем они сами друг о друге. Вышло-то как здорово. Друг говорит о друге, ладно, пусть даже не друг, но уж точно боевой товарищ.

— Какой он, Заслуженный военный летчик РФ полковник Бутаков Александр Сергеевич?

Чуть облокотившись о спинку дивана, сам он смущенно улыбается. Царахов, с присущим южанам жаром, а что-то мне говорит о его кавказских корнях, и не только орлиный профиль, тут же молниеносно наносит первый слой словесной палитры:

— Он нашпигован противоречиями, позволяющими совмещать личную скромность с командирской требовательностью. Особенно в полете, тут к нему лучше не подходи, вылитый Бонапарт.

Я с сомнением смотрю на открытое, типично славянское лицо Бутакова, усматривая в сказанном завуалированную иронию. Нет, Царахов серьезен.

— Тогда, как же такой скромный человек, хоть и классный летчик, почти воздушный извозчик, всю свою сознательную жизнь пробарабанивший в военно-транспортной авиации, попал в летно-испытательный центр? Хотя этот вопрос можно было и не задавать. Когда в копилке прожитых лет 6600 часов пребывания в воздухе, то обладателя такого рекорда можно причислять к … уверен, у вас мелькнула мысль о святых, ошибаетесь, но уж точно к категории универсалов, умеющих и знающих о свей профессии почти все.

— С таким налетом, — резюмировал Царахов, — можно к самому Дедалу идти в инструкторы. Между прочим, сей мифологический герой, сам и воспитал первого воздушного хулигана. Знаешь, о чем он просил Икара: в облака не входить, ниже 50 метров не снижаться, а тот в свою очередь взял и как настоящий летчик все нарушил.

Смотря на смеющиеся лица моих собеседников, я все больше и больше заряжался их искренностью, способностью чувствовать себя легко и непринужденно в любой обстановке. В таком случае всегда найдется повод и пошутить, и поговорить серьезно по душам.

Царахов продолжил прерванный разговор: «Видишь, в углу Красное знамя». Я согласно кивнул головой.  «Думаешь, пижонимся? Ошибаешься». — Он перевел взгляд на молчавшего Бутакова. «Александр не даст соврать. Каждый из нас дорожит памятью прошлого, из которого вынес свои представления о добре и зле. Для  кого-то кумач — пережиток, а мы гордимся им. Дуракам не давали. А если кто-то и лукавит, мол, не был в партии, так не всех туда и принимали. Это я к тому, что служили то мы в большинстве за идею и умирать, если надо, за нее готовились. Сейчас совсем другое дело. Мы странным образом возвращаемся к эпохе энтузиастов авиации, и даже престиж нашей профессии держится вот на таких, как Саша». «

-Да ладно тебе, — не дал ему закончить Бутаков. Просто страна перешла на другое время, в котором вместо минутных стрелок отсчет ведут деньги. Вот и предпочитают летчики служить в больших городах, где дети и жены пристроены, а не  рваться, как это раньше бывало, в испытатели.

Видимо, разочарование столь явственно проступило на моем лице, что Александр Сергеевич замолчал. Я вспомнил фразу, кем-то очень осовремененную: «Нет незаменимых людей, но есть неравноценные замены». Пока авиация восполняла потери и способна  обеспечить преемственность поколений. По крайней мере, люди, сидевшие напротив меня, помогли в этом убедиться. Тот, кто действительно любит летать, по-настоящему одержим небом и будет стремиться туда, независимо от того, есть ли у него квартира и заплатят ли ему за полет.

Постепенно пространство вокруг меня растворилось, и я окунулся в воспоминания, которые Бутаков черпал с искренней щедростью. Иногда волны далекого прошлого накатывали столь явственно, что, казалось, время просто сбилось с пути. Приходилось блуждать вместе с ним, отыскивая на карте маленькую точку, где располагался морской полигон и куда когда-то, меня самого  закинула судьба. Бузачи, крошечный полуостров, затерявшийся среди пустынных  барханов Мангышлака. Люди, служившие в воинской части, расположенной на самой его оконечности, чутко прислушивались к каждому звуку, хоть приблизительно напоминавшему надрывный гул самолета. Уже потом я понял, как ждали они борт, долгое время оторванные от дома, и восхищался безупречной точностью полковых пилотов, выполнявших посадку на малопригодную, иссушенную немилосердным светилом, песчаную полосу. Летная жизнь полковника Бутакова  складывалась из  таких вот точечных перелетов и дальних маршрутов, бесчисленных командировок то на Новую Землю, то в Мары. Она ему нравилась. Казалось, что весь мир, уменьшенный до размеров географической карты, расстилался у него под ногами. Там, внизу, все выглядело безупречно и чисто, но это только казалось на первый взгляд. Под крылом Ан-24 — живописные места, чудная картинка, точнее, даже миниатюра с бирюзовыми островами, лазурью рек и серебристой гладью озер, ну просто рай земной, если бы не пугающие своей окаменелостью дома, безлюдье и немая пустота. Бутаков выполняет заход, совершая очередной галс над останками Чернобыльской АЭС. Позади уже Припять и мертвый город, ставший зоной, пристанищем сталкеров XX века. На время забыв об опасности, он снижается на заданную учеными высоту — 250 метров и слышит, чувствует, как у него за спиной, в салоне, о чем-то шепчутся специалисты из Москвы, тревожно показывая на дисплей. К аппаратуре не придраться, она беспристрастна — уровень радиации зашкаливал.

— Было ли страшно? — этой темы никто не касался, понимая насколько трудно  признаться, да и не уместно говорить в подобных случаях.

Бутаков серьезен. Воспоминания для него носят личный оттенок: «В экстремальных ситуациях  выбор ограничен, никто никого не уговаривает, а предложение звучит, как приказ. «Красная» телеграмма из Генштаба передавала смысл распоряжения Совета Министров: на ликвидацию последствий аварии бросить все силы. В конце апреля 1986 года туда по тревоге вылетел экипаж Валеры Савчука, его сменил И. Акимов, затем А. Лаптев, следом отправили меня. В мае 1987 года вновь оказался там».

— А последствия? — на этот раз я не удержался от вопроса.

— О них тогда мало кто задумывался. Специалисты-ядерщики ответили: «Статистика покажет».

Наверное, прошлое его зацепило, он вздохнул.

— Что-то было в те годы такое, к чему по-прежнему тянет. Наверное, в нас бродила молодость и рвалась наружу хмельная удаль, от того и все разговоры мы вели о полетах, жили полетами и любили между полетами.

Честно говоря, в это я мог поверить, в нем самом чувствовалась сила, скрытая пружина характера, бесцеремонно трущая его доброе и отзывчивое сердце.

— Если посчитать, то из нашего Берлинского орденов Суворова и Богдана Хмельницкого авиационного полка вышло летчиков-испытателей больше, чем из какого-либо другого.

— Не может быть, — вырвалось у меня.

— Точно, — Бутаков, слегка наморщив лоб, стал перечислять фамилии: Герой России Андронов А., Коваленко А., Хорошков В., Лаптев А., Дерновой В., Пиляй И., Демьяненко С., Черкесов Ю., Коротков В., Смелов В., Мерзляков П.

— Убедили, — усмехнулся я, — и вообще, Александр Сергеевич, хотите верьте, хотите — нет, но пора писать мемуары.

— Это по части Царахова, он у нас мастер на всякие истории.

Предложение застало Царахова, уже с полчаса блуждавшего в виниловых джунглях компьютера врасплох. Он пожал плечами, ища поддержки у Бутакова.

Но тот лишь ободряюще кивнул:

— Начинай!

Впрочем, долго уговаривать другого Александра Сергеевича не пришлось, он и сам мастер разговорного жанра, причем умеет преподнести все с душой, приперчить юмором и подсластить, если надо доброй байкой. Понял это, когда стал расспрашивать его о специфике штурманского дела. Мои познания, почерпнутые  из приключенческой литературы, условны. Одно дело — прокладывать курс, пользуясь собственными фантазиями, компасом и астролябией и совсем другое — обеспечивать пуски современных ракет с удалением от цели в несколько сотен километров. Профессиональный расчет сводится к знанию своего места и привязки, позволяющей с максимальной точностью, решить задачу. Иной раз достаточно того, что ты просто в северном полушарии, а иногда отклонения в 50-100 метров влекут досадную ошибку.

Царахов наморщил лоб или мне только показалось, через мгновение он продолжил.

— Технические возможности бортового навигационного оборудования на Ту-22 остались прежние, несмотря на модернизацию. Примерно тоже происходит, когда на дедушкин КВН монтируют электронные платы. А задача-то стоит сориентировать самолет в пространстве, осуществить захват цели и сопровождать ракету, корректируя ее движение. Вот и приходится совмещать возможности техники с желаемым результатом.

— Значит, те экспонаты из прошлого, — указываю я на висящий прямо над дверным проемом ветрочет штурмана, навигационную и масштабную линейки.

— Символы, как и многое другое, увиденное тобой в этой комнате.

Прочитав сожаление на моем лице Царахов, ни слова не говоря, встал. В отличие от Бутакова, тихо поскрипывающего на диване кожей своих лосин, он выглядел почти франтом. Форменный синий мундир на офицере — явление в наши дни редкое. Подойдя к шкафу он приоткрыл дверку: Окно на Чкаловское.

Я недоуменно пожал плечами.

— Каждый, кто хоть когда-то здесь вешал одежду, пошел на повышение, либо удачно перевелся в Подмосковье. Или вот другой символ.

Увиденный на стене портрет показался знакомым. Точно. Генерал Псарев. Бывший заместитель начальника ГЛИЦ.

— Между прочим, мой командир еще со времен лейтенантской зрелости, тоже сыграл положительную роль в судьбе,- продолжает рассуждать Царахов. Так что символы только на первый взгляд кажутся устаревшими реликвиями, а на самом деле имеют свой смысл и значение. Но я не об этом, — даже сейчас, когда разговор касался серьезной темы, в его голосе звучали жизнерадостные нотки, которые Бутаков назвал просто — интонацией души.

-Так вот, мы испытываем самолет. Который 12 лет простоял, приборы на нем запотевают, и курс приходится уточнять, иной раз подсказывая летчикам: возьми вправо или влево. В то же время, от твоей способности оценить готовность всего комплекса к работе в будущем зависит, сможет ли ракета захватить цель или нет. Лично я всегда в таких случаях волнуюсь.

Вот уж не ожидал, чтобы заслуженный военный штурман, выполнявший бомбометание на Ту-22 со сверхзвука и до 5-6 пусков в день, пересаживавшийся в кабины 36 типов и модификаций самолетов, мог так спокойно признаться в маленьких слабостях.

-А я и не скрываю, — словно заглянув в непрочитанную часть моих мыслей, Царахов добродушно улыбнулся.

-Представь себе, если прицел захватывает только девять градусов, а ты летишь где-то в стороне на удалении 10 км. Тогда поиск превращается в подглядывание через замочную скважину, причем дверь надо постоянно передвигать в нужном направлении. Но если говорить о неточностях, то они поправимы в отличие от просчетов политиков, дорого обходящихся государству. В чем особенность поколения ракетоносцев класса Ту-160?  В начале 90-х, до развала Союза, они считались перспективными, обладающими громадным вооруженческим потенциалом. После 10 лет простоя в Ближнем Зарубежье их нам возвратили, но время — то для доводки, устранения недостатков упущено. А в авиации провалы такого рода измеряются в геометрической прогрессии. Приходиться спешить, торопиться и не  «вылезать» из командировок.

-Таких трудоголиков еще поискать надо, — на прощание вставил Бутаков,- Александр влюблен в свою профессию до самозабвения, даже жена к ней перестала ревновать, бесполезно.

Разбираться в тонких деликатных свойствах человеческой натуры мне опять предстояло самому. Царахов смог окончательно сделать свой выбор в двадцать пять. Он предпочел авиацию навеянным песенной грустью поездкам за туманом и запахам тайги. Своей, волжской, романтики, настоянной на степной полыни, здесь тоже хватало. Судьба сводила его с разными людьми, и он остался благодарен им навсегда. В первую очередь своему другу Мартьянову С.Н. за то, что вот уже 22 года вместе; превосходным штурманам — Ивлеву Ф.А., Мерзлякову П.П., и Васильеву В.А.- за уроки, преподанные в небе Ахтубинска, остальным, с кем служил — за преданность общему делу. Ничего особенного, что выходило за грани нашего понимания. Если люди видят в этом смысл своей жизни, значит, они достойны уважения. Значит, неспроста Дедал наставлял своего сына: «Запомни, Икар, только обретя крылья, ты способен достигнуть вершин»

Значит, настоящей оказалась, та сердечная боль, занывшая при первых трогательных аккордах «Служили два товарища…»

Александр Салмин

(Ссылка на автора обязательна)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *